– Хочешь, передам ему, что тебе поплохело?

– Да, – кивнула я и задумалась. – Нет. Знаешь что… заверни еду мне с собой, а ему ничего не говори. Посмотрим, сколько он там просидит.

Официантка закатила глаза:

– Настолько все плохо?

– Тут ведь есть какой-нибудь черный ход, так?

– Бежать туда.

Она указала на пожарный выход – открытую дверь подпирал стул, на котором расположился отдыхающий посудомойщик, – и уже спустя минуту я, сжимая в руках два контейнера и остатки своей гордости, выскользнула мимо посудомойщика в темноту. Голова гудела. Дура, горячо корила я себя. Идиотка. Полная, полная идиотка, решила, что такой парень может заинтересоваться кем-то вроде тебя.

Я поднялась в квартиру, бросила еду на стол, стянула платье, влезла в потрепанный комбинезон, с негодованием думая, что я, наверное, вылитая Андреа Дворкин . Гневно протопала обратно на улицу и устремилась к Старому городу, а потом на запад, к площади Риттенхауз.

Часть меня, здравомыслящая, считала, что это не так уж важно, просто незначительная выбоинка на велосипедной дорожке жизни, и что идиот он, а не я. Холостой, сказал он. Ну и почему было не подумать, что он приглашает меня на законное свидание? И что с того, если это не свидание? Они у меня были. И даже парни у меня были. И вполне логично, что снова появится и то и другое, а этот хрен больше ни секунды моего времени не стоит.

Но другая часть – крикливая, истеричная, придирчивая и, к сожалению, куда более громкая – твердила совершенно иное.

Что я тупая. Что я жирная. Настолько жирная, что меня больше никто не полюбит, а я настолько темная, что этого не вижу. Что я дура или, еще хуже, стала посмешищем. Что Стив, этот инженеришка в сандаликах, сидит себе за пустым столом, трескает кальмаров и смеется над тупой толстухой Кэнни.

И кому мне пожаловаться? Кто меня утешит?

Явно не мать. Не могла же я обсуждать с ней свою личную жизнь, когда однозначно дала понять, что не одобряю ее собственную. Да и вдобавок благодаря колонке Брюса она и так уже узнала достаточно о моих ночных делишках.

Я, конечно, могла поделиться с Самантой, но подруга скажет, что я рехнулась. «С чего ты взяла, что все дело в твоей внешности?» – спросит она, а я промямлю, что да, наверное, есть другая причина, или мы просто-напросто друг друга не так поняли, но ни на мгновение не перестану всем нутром знать истину, Евангелие от моего отца: я жирная, и я уродливая, и никто меня никогда не полюбит. И мне будет стыдно. Я хотела быть в глазах друзей умной, веселой, способной. А не жалкой.

И чего я еще хотела, так это позвонить Брюсу. Я не рассказала бы ему о только что пережитом унижении – я не нуждалась в его жалости или чтобы он решил, будто я приползла к нему на коленях или собираюсь приползти позже, только потому что меня отшил какой-то мохноногий хрен, – но я просто хотела услышать голос Брюса. И неважно, что он там наплел в «Мокси», неважно, насколько он меня опозорил. После трех лет вместе он знал меня лучше, чем кто бы то ни было в мире, кроме Саманты, и в тот миг, стоя на углу Семнадцатой и Волнат-стрит, мне так страшно захотелось поговорить с Брюсом, что едва не подкосились ноги.

Я поспешила домой, взлетела на свой этаж, перепрыгивая через ступеньку. Потная, с трясущимися руками, я распласталась по кровати, схватила трубку и набрала номер так быстро, как только могла. Брюс тут же ответил.

– Эй, Брюс, – начала я.

– Кэнни? – Голос показался мне странным. – А я как раз собирался тебе позвонить.

– Правда? – В груди вспыхнула крошечная искорка надежды.

– Просто хотел сказать. – И он сорвался на хриплые, рваные всхлипы.