– Просто хотел сказать. – И он сорвался на хриплые, рваные всхлипы. – Сегодня утром умер мой отец.

Не помню, что я ответила. Только подробности, которые услышала от Брюса: у его отца случился инсульт, он умер в больнице, все случилось очень быстро.

Я плакала, Брюс тоже. Не знаю, жалела ли я так сильно кого-то еще. Ужасная несправедливость. Отец Брюса был замечательным человеком. Он любил свою семью. И меня, наверное, тоже.

Но даже несмотря на скорбь, искра надежды все разгоралась. Теперь Брюс все поймет, нашептывал внутренний голос. Разве такая потеря не меняет твое мировоззрение? Так разве она не поможет Брюсу в ином свете взглянуть на меня, мою расколотую семью, бросившего нас отца? И вдобавок он станет во мне нуждаться. Я уже однажды спасла его от одиночества, сексуальной ограниченности и стыда… вот и тут я пригожусь, чтобы он пережил горе.

Я представляла нас на похоронах, как я держу Брюса за руку, и он опирается на меня так, как в свое время мне хотелось опереться на него. Воображала, как Брюс взглянет на меня с новообретенным уважением, пониманием, глазами уже не мальчика, но мужчины.

– Позволь мне помочь. Что сделать? – спросила я. – Хочешь, приеду?

Ответ прозвучал обескураживающе быстро.

– Нет. Я еду домой, а сейчас там куча народу. Будет как-то неловко. Можешь приехать завтра на похороны?

– Конечно. Само собой. Люблю тебя, – слова сорвались едва ли не раньше, чем я успела о них вообще подумать.

– И что это значит? – спросил Брюс, все продолжая плакать.

К своей чести, нашлась я быстро.

– Что я хочу тебя поддержать… и помочь всем, чем сумею.

– Просто приходи завтра, – вяло проговорил Брюс. – Это все, что пока можно сделать.

Но что-то своенравное во мне не отступило.

– Я тебя люблю, – повторила я и умолкла, давая словам повиснуть в тишине между нами.

Брюс вздохнул. Он понимал, что мне нужно, но не хотел или не мог дать мне желаемое.

– Мне пора бежать, – произнес он. – Прости, Кэнни.

Часть вторая

Я под другим углом

5

Если задуматься, на похоронах Бернарда Губермана я все же могла чувствовать себя и хуже. Например, если бы это я убила его своими руками.

Служба началась в два часа. Я приехала заранее, но на парковке уже не было мест, и автомобили занимали всю подъездную аллею до самого шоссе. Я наконец нашла свободный клочок на другой стороне улицы, перебежала четыре полосы и нырнула прямиком в гущу друзей Брюса. Они стояли у входа, все в костюмах, которые если и надевали, то разве что на собеседования, сунув руки в карманы, тихонько переговариваясь, глядя себе под ноги. А день-то выдался ослепительно солнечный – в такой нужно любоваться осенней листвой, покупать яблочный сидр, греться у огня. А не вот это все.

– Привет, Кэнни, – негромко поздоровался Джордж.

– Как он? – спросила я.

Джордж пожал плечами:

– Он внутри.

Брюс и правда сидел в маленьком вестибюле, с бутылкой воды в левой руке и носовым платком в правой. В том же синем костюме, который надевал на Йом-кипур, когда мы сидели бок о бок в храме, – все еще слишком узком, со все еще слишком коротким галстуком, и в кроссовках, которые сам разрисовал звездами и завитушками во время особенно скучной лекции.

Стоило мне его увидеть, как в тот же миг наше недавнее прошлое перестало существовать: мое решение отдохнуть друг от друга, его решение рассказать о моем теле в журнале. Словно ничего не осталось, только наша близость – и его боль.