— Я бы в жизни такого не потерпел… — скрипнул зубами Хаджинур.

Мы с Балой промолчали.

За оградой завода минеральных удобрений высились, словно гигантские кастрюли, белые металлические баки. Дорогу нам перебежала желтая бродячая собака — я снова затормозил. Фары осветили голые темные бугры впереди.

Уже знакомая дорога вела в ночь, исчезая и вновь появляясь между барханов. Я хотел сократить расстояние, но раздумал.

В пустыне нет ориентиров. Она бесплодна, безгранична, однообразна, нельзя точно определить, не имея опыта, сколько ты проехал, сколько тебе осталось. Пустыня втягивает тебя, как пропасть, делая ничтожной частью самой себя. Черная пасть вседозволенности. Как, наверное, страшно остаться в пустыне одному ночью.

Иллюзию обжитости составляли столбы электропередачи. Насколько глухо это место, можно было судить по тому, что за все время, пока мы ехали, нам никто не встретился, и только в одном месте я обогнал казаха с лошадью, явно единственного на трассе.

— Машины! — хрипло сказал вдруг Хаджинур. — Выключите свет…

Далеко, по другую сторону впадины, шли встречные машины. Еще дальше начиналась темнота, простиравшаяся, казалось, до самой отмели преступного рыбинспектора Зубкова, о котором мне поведал Сувалдин.

Я затормозил. Мы вышли из "Нивы".

Огни встречных машин были еще далеко, снопы света то вздымались, то снижались вместе с дорогой.

— Как мы узнаем, едут ли они с рыбой? — спросил Бала обеспокоенно. Выросший в семье юристов, он заботился о том, чтобы не нарушить прокурорскую этику.

— Этого я пока не знаю, Бала, — ответил я. — Там увидим.

Встречный транспорт был уже недалеко.

Я услышал музыку. Это была вся та же мелодия — "…А вы вдвоем, но не со мною…".

Мы вернулись в машину, я снова включил зажигание. Приближавшиеся снопы света весело ползли между барханами.

Я подвел "Ниву" к осевой и затормозил.

— Будете останавливать здесь, — объявил я Хаджинуру и Бале. — Сам я останусь за рулем. Если они попробуют развернуться, мы их быстро догоним.

— Это Вахидов, — сказал Хаджинур через минуту. — Саже-вый комбинат. Нас заметили.

Впереди шла уже знакомая, бежевого цвета, "Волга", она шла прямо на нас. Нашей прокурорской карете предстояло первое боевое крещение.

Другие машины начали сворачивать — мы ничего не могли с ними поделать.

"Волга" Вахидова затормозила, подъехав почти вплотную к высланным мною дозорным, из нее вышел грузный, начальственного вида человек. Он что-то сказал Хаджинуру и Бале, и все трое направились ко мне. Вид у моих посланцев был явно смущенный.

Не заглушив мотор, продолжая наблюдать за "Волгой" на дороге, я вышел, остановился у кабины.

— Здоров… — начальственно-дружелюбно пробасил прибывший. — Парфенов, зампред Рыбакколхозсоюза. — Моя ладонь утонула в его мощной мясистой лапе. — Рад познакомиться. Вот… Предисполкома дал машину — проехать, посмотреть, какие условия у рыбачков… Куришь? — Он достал коробку с вензелями на крышке. — "Герцеговина Флор". Любимые папиросы были у Хозяина…

Я хмуро смотрел на его добродушно-оплывшую будку, добротный, слегка расплывшийся по обрюзгшей фигуре пиджак с депутатским значком.

— Такие дела, мужики… — Он помолчал, словно обдумывая общую нашу беду — пустые полки магазинов, казнокрадство, экономическую катастрофу.

Я знал все, что сейчас будет: доверительный перекур, несколько конфиденциальных новостей с самого верха, пара одобрительных слов по адресу нашей благородной профессии… И совращение.