Кто-то третий — невидимый мне — подергал дверь кабинета Балы, но, решив, что она заперта изнутри, отошел.

— Вот он, возмутитель спокойствия!.. — вполне дружески, даже радостно приветствовал меня Шалаев. Небольшого роста, в отличие от Довиденко, он производил впечатление человека сильного и крупного, с крутыми, как у зубра, плечами и короткой шеей. — Навел, понимаешь, страху на всех, а сам сидит тут со своей макулатурой… — Он показал на сваленные в беспорядке бумаги.

— Дежурный передал тебе, чтоб позвонил? — сухо спросил Довиденко. Может, забыл? С ним станется… Я успокоил его:

— Передал.

— А чего не звонил?

Он хотел, чтобы я четко определил позицию. "Не дозвонился", "У тебя было занято", "Извини"… Мне простилась бы любая ложь, потому что за ней стояло отступление, нежелание портить отношения с местной властью, покорность, капитуляция.

— Не позвонил — и все! — сказал я.

— Как это? "Не позвонил — и все"? — попер Довиденко.

— Ну так. Как слышал…

Я с ходу сломал его представления о каких-то отношениях, которые будто бы связывают нас крепче, чем наши обязанности перед законом, перед совестью. Перед элементарной порядочностью.

— Да я!.. Да ты знаешь!.. — От моей наглости Довиденко даже потерял дар речи.

— Пошел ты!

— Бросьте вы, мужики… — Шалаев просунулся между нами. С его круглого смешливого лица не сходила терпеливая, ласковая улыбка. — И ты тоже хорош! — Он обернулся ко мне. — Мы к тебе в гости в первый раз… А ты? Разве гостей так встречают?

— В ту же минуту, словно по волшебству, в дверь постучали. Баранов внес на подносе заварочный чайник, ложки, чашки, тарелочку с миндалем и изюмом. Откуда-то появилась бутылка "Кер-оглы". Дежурный проворно разлил по чашкам коньяк, сунул в каждую чайную ложечку, как в чай, пожелал нам приятного аппетита и неслышно удалился.

Я узнал школу Эдика Агаева.

— За встречу. — Шалаев поднял чашку, предварительно убрав из нее ложку. — За успехи. И служебные, и личные.

Шалаев не опустился до разговоров о квартире для прокурора, как это сделал до него незадачливый зампред Рыбакколхозсоюза, и даже не упомянул о Парфенове.

— Непорядков много. Не все идет, как хотелось бы…

Он оказался хитрее и дипломатичнее прокурора — он понял меня сразу и теперь пытался переориентировать дубоватого, прямолинейного Довиденко.

— Но надо друг другу помогать. Интересы-то у нас одни. Так? Надо всем вместе. Тогда, может, что-то и получится… — Он допил чашку. Мы с Довиденко только пригубили. — Что нам делить?

Мы немного еще поговорили. Шалаев взглянул на наши чашки с коньяком, на часы, поднялся.

— Ну, вы тут сами, мужики. Если что надо, мы всегда поддержим, только чтобы для дела хорошо…

Я проводил Шалаева вниз. Когда я вернулся, Довиденко ждал меня в приемной, глядя на закрытую дверь в кабинет Балы.

Из-под двери моего зама тянулась узкая светлая полоска. Я включил свет в приемной, и она исчезла.

Мы вернулись ко мне в кабинет.

Несмотря на то что Довиденко приехал специально, чтобы со мной поговорить, начало разговора у него не было готово. Слишком долго действовал он и жил только либо как начальник, либо как подчиненный. Обе эти позиции сейчас не годились.

— Какие у тебя силы, чтобы раскрутить это дело с рыбой? — Довиденко, наконец, решился.