Потом наступила зима. У него еще оставалось несколько блокнотов и коробка карандашей. Можно было бы заняться рисованием, но он не захотел. Теперь он в основном записывал свои мысли и наблюдения, пытаясь выразить словами то, что до того изображал красками. В другом блокноте он продолжал вести рутинный дневник своего существования, точный отчет обо всех расходах: сколько чего съел и сколько осталось, сколько свечей сжег и сколько осталось. В январе целую неделю шел снег, и он с удовольствием смотрел, как белизна стелется на красные скалы, изменяя уже примелькавшийся пейзаж. Днем выходило солнце и растапливало снег неровными пятнами, придавая окружающему чудесную пестроту, а когда поднимался ветер, мутно-белые клочья взмывали в воздух и кружились в мимолетных, бурных танцах. Эффинг, бывало, часами наблюдал за капризами погоды, и это никогда его не утомляло. Жизнь текла медленно, так что теперь ему стали заметны малейшие перемены.

В первое время после того, как кончились краски, было мучительно трудно ощущать свое отлучение от творчества, но потом Эффинг обнаружил, что записывать мысли почти так же увлекательно, как и создавать картины. К середине февраля он заполнил все свои блокноты, и писать стало больше не на чем. Но это, вопреки опасениям, его не сломило. К тому времени он так глубоко погрузился в свое одиночество, что ему ни на что больше не хотелось отвлекаться. Представить это было почти невозможно, но постепенно его перестало что-либо интересовать, кроме собственного мирка.

На исходе марта к нему наконец пожаловал первый гость. К счастью, когда человек показался у подножия скалы, Эффинг сидел на вершине, и это позволило ему проследить путь незнакомца наверх, пока далекая фигурка почти целый час карабкалась к нему. Когда человек добрался до пещеры, Эффинг уже поджидал его с ружьем в руках. Он воображал эту сцену много раз, но теперь, когда все случилось наяву, его поразило, насколько ему страшно. За полминуты все станет ясно: знает этот человек того, кто жил здесь, или нет, и если знает, удастся ли Эффингу одурачить его, прикинувшись бывшим обитателем пещеры. Если незнакомец окажется убийцей отшельника, тогда вопрос об одурачивании отпадает. Так же как и в случае, если это член поисковой экспедиции, последняя заблудшая душа, еще рассчитывающая на вознаграждение. Все выяснится в считанные секунды, но пока Эффингу ничего не оставалось, как приготовиться к худшему. Он понял, что к своим многочисленным грехам, очень возможно, сейчас добавит еще и убийство.

Прежде всего художнику бросилось в глаза то, что незнакомец — мужчина крупный, и сразу же вслед за этим — как странно он одет. Облачение незнакомца представляло собой нечто словно бы составленное из разноцветных лоскутов: там — квадратик ярко-красной материи, здесь — прямоугольник в бело-голубую клетку, где-то шерстяная заплата, где-то кусок джинсовой ткани. Человек больше всего был похож на клоуна, только что сбежавшего из какого-нибудь странствующего цирка. Вместо широкополой шляпы, обычной на Западе, на нем был поношенный котелок с белым пером, воткнутым под ленту. Прямые черные волосы рассыпались по плечам, а когда он приблизился, Эффинг заметил, что левая сторона лица у него перекошена и обезображена широким неровным шрамом, пересекавшим щеку до нижней губы. Эффинг решил, что перед ним индеец, хотя в тот момент почти неважно было, кто он такой. Это было привидение, безобразный паяц, возникший из ничего — из безбрежной пустоты и скал. Взбираясь на последний уступ, незнакомец задыхался и кряхтел, потом выпрямился и улыбнулся Эффингу. Между ними было не больше десяти-двенадцати футов. Эффинг поднял ружье и направил на чужака, но тот скорее удивился, чем испугался.

— Э-э-э, Том, — заговорил он медленно, как слабоумный. — Ты что, не узнаешь меня? Это твой старый приятель Джордж. Не надо со мной так шутить.

Эффинг с минуту колебался, потом опустил ружье, но палец продолжал на всякий случай держать на спусковом крючке.