— Я это… Зимой меня завалило снегом, — продолжал большой человек. — Вот почему я к тебе не заходил. — Он медленно двигался навстречу Эффингу, пока не подошел достаточно близко, чтобы пожать ему руку. Эффинг переложил ружье в левую руку и протянул правую в ответ. Индеец секунду пристально смотрел ему в глаза, но потом его опасливость прошла. — А ты хорошо выглядишь, Том, — сказал он, — правда хорошо.

— Спасибо, — сказал Эффинг. — Ты тоже.

Большой человек расхохотался каким-то придурочным смехом, и Эффинг понял, что его обман обошелся. Индеец веселился так, будто ему рассказали необыкновенно смешной анекдот, а раз такая малость вызвала столь простодушное веселье, можно спокойно продолжать притворяться. Было даже удивительно, что все прошло так гладко. Сходство Эффинга с убитым было весьма отдаленным, но индеец не заподозрил обмана: то, что он ожидал увидеть, оказалось сильнее реальности. Он шел к пещере, надеясь застать здесь Тома-отшельника, а поскольку ему было невдомек, что человек, отзывающийся на имя Том, может быть и не Том, которого он искал, то индеец быстро подогнал видимое под ожидаемое, отнеся все различия между двумя Томами на счет своей дырявой памяти. Разумеется, ничего страшного, что индеец — дурачок. А может, он и догадался, что Эффинг не настоящий Том. Он лез сюда, чтобы посидеть часа два-три в хорошей компании, и раз уже добрался, какая разница, кто именно составит ему эту компанию. В конечном счете ему, по всей видимости, было абсолютно все равно, настоящий Том перед ним или нет.

Весь день они сидели вместе в пещере и курили сигареты. Джордж принес с собой мешочек табаку, свой традиционный подарок отшельнику, — и Эффинг с упоением курил самодельные папиросы одну за другой. После стольких месяцев одиночества было даже странновато, что рядом с ним кто-то сидит. Вначале, где-то около часа, он с трудом произносил слова. Он отвык разговаривать, язык уже не слушался его так, как прежде. Он казался неповоротливым, словно объевшийся питон, и с трудом повиновался ему. К счастью, и настоящий Том, похоже, был не особенно разговорчив, поскольку индеец не рассчитывал услышать от него больше, чем редкие словечки. Джордж явно был на верху блаженства и после каждых трех-четырех фраз запрокидывал голову и заливался смехом. Отсмеявшись, он терял нить беседы и переходил на другую тему, и Эффингу было трудно улавливать, о чем он говорит. Рассказ о резервации индейцев навахо внезапно переходил в повествование о пьяном побоище в каком-то баре, а потом вдруг оказывалось, что новый знакомый Эффинга горячится по поводу какого-то ограбления поезда. Из всего этого Эффинг уяснил, что его гостя знают под именем Джордж Криворот. Так к нему, во всяком случае, обращаются, а он вроде бы и не обижается. Наоборот, создавалось впечатление, что он очень доволен теми, кто дал ему такое прозвище, — ведь ни у кого такого больше нет, это словно знак отличия. Эффинг никогда еще не встречал человека, в котором бы так причудливо сочетались добродушие и слабоумие. Он слушал индейца со всем вниманием, кивая во всех подходящих случаях, и раза два его так и тянуло спросить Джорджа, не слышал ли тот о поисковой экспедиции, но каждый раз ему удавалось побороть свое любопытство.

День склонялся к вечеру, и Эффинг понемногу составил себе отдаленное представление о настоящем Томе. Сбивчивые, отрывочные рассказы Джорджа Криворота с определенной частотой петляли вокруг одних и тех же событий, дробясь на эпизоды. А эпизоды можно было сложить в одну довольно длинную и связную историю. События повторялись, причем опускалось главное: о происшествиях, с которых все начиналось, не рассказывалось до самого конца, но и итоге Эффинг все же смог заключить, что отшельник связался с какой-то бандой, и преступники эти известны как братья Грэшемы.