— И хоть бы одна сука фарами моргнула! — возмущался он, снова разгоняя машину до прежних ста восьмидесяти километров в час.

— Много хочешь, хлопец, — сказал ему Хохол. — Ты не дома. Тут, если, к примеру, костерок на обочине разведешь, первый же, кто мимо проедет, на тебя настучит.

— В натуре, что ли? — изумился Долли. — Что за народ! И как они здесь живут?

— И не говори, — поддакнул земляк Хохла, истязая радиоприемник в тщетных попытках отыскать в эфире что-нибудь знакомое. Радиоприемник хрипел, фыркал и улюлюкал, временами принимаясь петь и бойко разговаривать на многочисленных языках объединенной Европы, которых никто из присутствующих не понимал.

— Глуши эту шарманку, Грицко, — сказал своему земляку Хохол. — Уши вянут!

Грицко послушно выключил приемник, пошарил в пустом бардачке, разочарованно вздохнул и закурил, пуская дым в открытое окно. Тугой ветер, врываясь в оконный проем, трепал короткие рукава его футболки и рвал бы, наверное, волосы на голове, если бы эти волосы там были.

— Кондиционера, что ли, нет? — проворчал Хохол, смахивая с физиономии неожиданно вставший дыбом и прилипший к ней галстук.

— Тю, — сказал Грицко, — а я и забыл. Не привык я к этим европейским заморочкам. У нас на Украйне, если и есть в машине всякая электронная требуха, так она все равно не работает.

— Не бреши, — сказал ему Хохол. — А мой «Хаммер»?

— А часто я на твоем «Хаммере» езжу? — резонно возразил Грицко, поднимая стекло. В машине сразу стало тише. — Раз в год, да и то на стрелку…

— Привыкай, — сказал ему Хохол. — Лет через двадцать, когда «Хаммер» посыплется, я его тебе подарю.

— Ты? — не поверил Грицко. — Подаришь? Тю!

Долли врубил кондиционер, и сигаретный дым потянуло в вентиляционные решетки.

— Видал? — сказал Хохол Паштету, кивая на бритый затылок земляка. — Я его в люди вывел, а что взамен? Никакого уважения!

— А шо такое? — в хорошо знакомой Паштету, не чисто украинской, но днепропетровской манере спросил Грицко, всем корпусом разворачиваясь на сиденье и просовывая назад круглую ряшку с невинно вытаращенными голубыми глазами. — А шо я такое сказал? Ну, извини, командир. Верю, подаришь. Через двадцать лет, когда от него один ржавый череп останется, точно подаришь.

— А ты хотел завтра? — с усмешкой спросил Хохол.

— Да хорошо бы, — заявил Грицко и в ответ получил большую, поросшую жестким черным волосом и унизанную золотыми «гайками» дулю, которую Хохол мастерски сложил и сунул прямо ему под нос.

— А кажи мне, хлопче, чем таким оно пахнет? — спросил Хохол, так и этак поворачивая дулю перед физиономией земляка.

— Ключами от «Хаммера» точно не пахнет, — проворчал Грицко и сел ровно, повернувшись к заднему сиденью затылком.

— Вот народ, — обращаясь к Паштету, посетовал Хохол. — Правильно говорят: когда хохол родился, жид повесился.

Паштет промолчал, зато Грицко на переднем сиденье не упустил случая поквитаться с земляком.

— Точно, — сказал он. — Только, когда ты родился, в Днепропетровске жиды целыми семьями вешались. Мне батько рассказывал, он сам видал.

— Хелло, Долли! — не отрывая взгляда от дороги, своей «фирменной» фразой отреагировал Долли. Этим возгласом он обычно приветствовал все на свете: знакомых, девиц на панели, непредвиденные ситуации — как приятные, так и не очень — или, как в данном случае, удачно сказанное словцо.