– Формально, – сказал брат Декстер, – да.

– Этого для меня вполне достаточно, – сказал брат Оливер. – Сегодня вечером я продолжу поиски пропавшего договора аренды, хотя не представляю, какие еще закоулки осталось обыскать, а завтра я отправлюсь в Странствие.

Все мы уставились на аббата.

– В Странствие? – переспросил брат Иларий, – Вы, брат Оливер?

– На Лонг-Айленд, – сказал брат Оливер. – в поместье Флэттери. Дэниел Флэттери постеснялся сказать мне всю правду в телефонном разговоре. Возможно, при встрече лицом к лицу я смогу обратить это стеснение в искренний стыд, и тем самым положу конец этой сделке.

– Если предварительное соглашение уже подписано, – сказал брат Клеменс, – то я не знаю, что тут можно поделать.

– Я мало что знаю о богачах, – сказал брат Оливер, – но одна из немногих вещей, в которых я уверен: они разбогатели, научившись нарушать свои обещания. Если Дэниел Флэттери захочет отменить это соглашение – он его отменит.

Слегка улыбаясь, брат Клеменс заметил:

– Вспоминая, как я работал на Уолл-стрит, должен признать, что доля истины в этом есть.

– Хотите, мы пойдем с вами? – сказал брат Декстер. – Вам не стоит отправляться в Странствие одному.

– Я бы и сам предпочел взять попутчика, – признался брат Оливер, но с сомнением оглядел собравшихся и продолжил: – Но если я приду с бывшим банкиром или бывшим юристом, то мы вполне можем опуститься до уровня деловых переговоров, в то время, как я намерен добиться эффекта старого доброго католического чувства вины.

Он продолжал размышлять вслух:

– С другой стороны, только мы пятеро знаем о том, что происходит, и я пока не хочу тревожить остальных. – Его взгляд остановился на мне. – Ага, – произнес аббат.

 Глава 3

Мир сошел с ума, это правда. За десять лет, проведенных в стенах монастыря, я успел совершенно позабыть, насколько безумен мир снаружи. Даже мои еженедельные прогулки до газетного киоска на Лексингтон-авеню не способны были напомнить мне об этом. Я привык думать о мире, как о ярком, захватывающем, разнообразном и даже интересном месте, но я забыл о его безумии.

Мы с братом Оливером, натянув капюшоны на головы, покинули монастырь в восемь пятнадцать утра в четверг, после мессы, завтрака и утренней молитвы, и направились на юг. Город обрушился на нас всей свой мощью – звуками, красками, движением и неописуемой суматохой.

Огромные обшарпанные грузовики постоянно выруливали из-за углов, всегда слишком быстро, всегда задевая задними колесами бордюр, всегда с ужасающим воем и скрежетом, сопровождающим переключение передач. Стремительные желтые неотличимые друг от друга такси, словно стая обезумевших рыб, непрерывно то сигналили, то визжали тормозами, то перестраивались из ряда в ряд, словно дети, надеющиеся урвать самый большой кусок праздничного пирога.

Пешеходы разного роста, телосложения и пола (включая сомнительные случаи), но с одинаковым выражением хмурой настойчивости на лицах, толклись на тротуарах или бросались наперерез несущимся такси, грозя кулаками любому водителю, имеющему наглость нажать на клаксон.

Что заставляет этих людей так много перемещаться? В чем нужда? Возможно ли, хотя бы умозрительно, что такое огромное число людей вдруг осознали, что находятся не в том месте? Что, если бы однажды утром каждый человек в мире позвонил бы кому-нибудь еще и сказал: «Послушайте, может, вместо того, чтобы вам приходить сюда, а мне идти туда, останемся там, где мы есть?» Разве так не было бы разумнее? Не говоря уж о том, что тише.

Мы с братом Оливером, прижавшись друг к другу, словно дети на котельном заводе, отправились в путь на юг по Парк-авеню.