Это не наш каприз, знаете ли, считать Странствие серьезным делом, не терпящим легкомысленного отношения. Чрезмерное и бездумное увлечение путешествиями, как и другими сомнительными занятиями, приводит к моральным, физическим, умственным и эмоциональным слабостям. Вы только представьте: здоровый взрослый человек полагает, что две мили – слишком большое расстояние для ходьбы! И этот же человек рассмеется над утверждением, скажем, что Земля – плоская.

К югу от делового района нам стали встречаться все более величественные особняки, окруженные лужайками, старыми деревьями и извилистыми подъездными дорожками. Время от времени крупные резвые собаки – далматинцы, ирландские сеттеры и подобные – подбегали изучить нас, а одна немецкая овчарка долго трусила вслед за нами, так что брату Оливеру пришлось остановиться и твердо сказать собаке, чтоб шла домой, ибо мы взять ее под свою ответственность не можем. Овчарка улыбнулась нам и отстала.

Иногда мимо нас проносились автомобили, и однажды мы встретили пешехода – хрупкую старушку, которая разговаривала сама с собой. Она так сильно напомнила мне старого брата Зебулона, что я вдруг ощутил резкий приступ тоски по дому.

– О-хо-хо, – произнес я.

– В чем дело? – поднял бровь брат Оливер.

– Ни в чем, – ответил я.

– Мы уже почти на месте, – заверил он меня, продемонстрировав, как быстро Странствие может вынудить ошибиться даже такого человека, как брат Оливер. Я не хотел быть почти на месте, я хотел быть почти дома.

Бэйвью-драйв весьма метко получила свое название. Пока мы шагали по ней, слева открывался вид на Грейт-Сайт-Бей, отделяющий Лонг-Айленд от Файр-Айленда. Дома здесь представляли собой настоящие поместья, несомненно очень дорогие, а у тех, что располагались со стороны залива, на дальнем конце заднего двора имелись причалы. Отполированные временем до блеска доски обшивки и обветренная черепица крыш подчеркивали ощущение провинциальной зажиточности.

Владения Флэттери окружал забор из заостренных железных прутьев, но ворота, ведущие на подъездную дорожку, были открыты, и мы направились по гравийной дороге к дому. Никакая собака не выскочила поприветствовать нас, что было неожиданно, но звонок, нажатый братом Оливером, почти сразу вызвал появление невысокой женщины плотного сложения, в оранжевых брюках и синем шерстяном свитере. Открыв дверь, она взглянула на нас и произнесла:

– О, минуточку.

И, прежде чем брат Оливер успел вымолвить хоть слово, дверь снова закрылась. Мы с братом Оливером озадаченно переглянулись.

– Наверное, она пошла позвать Дэниела, – предположил я.

– Это весьма странно, – сказал брат Оливер.

Дверь распахнулась. На пороге вновь возникла та же женщина. На этот раз в одной руке у нее была большая черная сумка из кожи, а в другой – пятидолларовая купюра. Протянув деньги брату Оливеру, женщина сказала:

– Вот, отец. Да пребудет с вами благодать. – И снова закрыла дверь.

Брат Оливер уставился на закрывшуюся у него перед носом дверь. Затем перевел взгляд на купюру в своей руке. Наконец, посмотрел на меня, и румянец начал расползаться от его шеи к щекам, но я затруднялся точно сказать: от смущения или негодования. Покачав головой, он снова решительно надавил на кнопку звонка.

Женщина, открывшая дверь, явно теряла терпение.

– Ну, что еще? – спросила она.

– Для начала, мадам, – сказал брат Оливер, – не могли бы вы забрать ваши деньги? Наш Орден не занимается сбором милостыни уже по меньшей мере сто лет, и я сомневаюсь, что и раньше мы обивали пороги, выпрашивая подаяние.