Вне себя от волнения, Кэйко встала и принялась мерить шагами комнату. Хорошо бы посоветоваться с мужем. Почему он уезжает именно тогда, когда больше всего нужен? Она снова села за котацу, подперев щеку рукой. Придется ехать в Токио и самой разбираться. Пусть Мисако говорит что угодно, рано ей еще мать учить! Собрать сегодня вещи и завтра ехать. Что же касается Хидео…

— Идиот, великовозрастный младенец! Ну что он творит!

Обычно спокойная и выдержанная, Кэйко принялась ругаться вслух. Тут раздался телефонный звонок, и она радостно схватила трубку, надеясь, что это доктор, но услышала возбужденный голос Тэйсина.

— Какие кости? — поморщилась она. — О чем вы, Тэйсин-сан?.. Девушка в пруду? О господи, ну сколько можно… Какое ухо? Нет, нет, я не желаю больше ничего об этом слышать. Ни слова больше!.. Извините, Тэйсин-сан, я больше не могу говорить, до свидания.

Тэйсин стоял на кухне у настенного телефонного аппарата и с ужасом глядел на затихшую трубку. Ни разу в жизни Кэйко так не кричала на него и прежде всегда интересовалась тем, что хоть сколько-нибудь касалось храма. Наверное, разговор об утопленнице неприятен ей, потому что напоминает о трагической смерти отца.

«Ну зачем я позвонил!» — причитал Тэйсин, заламывая руки.

Он так расстроился, что вдруг захотел сладкого, совсем как раньше, и принялся искать початую коробку печенья. Ему попались на глаза две дыни, которые недавно прислал директор Сайто. Крупные и спелые, они стоили очень дорого, каждая была упакована в отдельную белую сеточку и снабжена биркой, на которой указывалось, где дыня выращена и каким способом. Для скромных священников вполне хватит и одной, решил монах. Он взял дыни, прикинул по весу, которая больше, и обернул ее темно-синим фуросики. Потом с величайшей осторожностью спустился с крыльца во двор и положил подарок в багажную корзину велосипеда. К дому Кэйко он ехал медленно, опасаясь повредить драгоценный груз.

В клинике доктора Итимуры свет горел только в одном окне в задней части дома. Тэйсин тихо, как только мог, отодвинул дверь и положил дыню на ящик для обуви. Возвращаясь на цыпочках к велосипеду, он вдруг замер на месте: дверь снова отворилась. На пороге появилась темная женская фигура, резко очерченная светом, падавшим из-за спины. Тэйсин понимал, что его в темноте не видно, и уже хотел что-то сказать, но Кэйко опередила его.

— Ведет себя как мальчишка! Просто чудовищно! — воскликнула она раздраженно.

Монах остолбенел. Ему было невдомек, что Кэйко разговаривает сама с собой и имеет в виду совсем другого человека. Домой он ехал с тяжелым сердцем, едва справляясь с педалями. Меньше всего на свете ему хотелось огорчить эту заботливую женщину, она всю жизнь была для него как старшая сестра, и вот… Решив, что неожиданная новость будет ей так же интересна, как покойному Учителю, он действовал поспешно, не подумав, ну и получил по заслугам. Мальчишка! Правильно она сказала…

Ну и денек! В довершение всего и ужин теперь тоже запоздает. Он поспешно выбрал самую крупную и твердую луковицу, схватил нож и принялся резать. Из глаз рекой лились слезы.

— Что случилось? — встревожился Конэн, заходя на кухню. — Вам плохо?

— Нет, это все лук, — пробормотал толстяк, отворачиваясь.

Конэн подошел поближе и обеспокоенно покачал головой.

— Первый раз вижу, чтобы лук так сильно действовал. Может, у вас глаза не в порядке? Давайте, я помогу.

— Не надо, — всхлипывая, отмахнулся Тэйсин. — Тут уже ничем не поможешь.

Если жизнь в доме Имаи, неторопливая и размеренная, напоминала классический тустеп, то мир Сатико был стремительным замысловатым танго. Те, кто в нем вращался, даже устроены были, казалось, каким-то загадочным образом, и Мисако с трудом могла понять их мысли и поступки.