Услышав это, Биллин только сплюнул:

– Ну да, конечно, ты спросишь, кто это сделал, и виновные сразу сделают шаг вперед, да?

Нойок покачал головой:

– Если они не признаются, Биллин, тогда придется прибегнуть к помощи Язона – он придет через четыре месяца. Вы к тому времени уже давно будете дома, и он уладит все. Обещаю вам, снисхождения не будет. А ваша справедливость – какая она? Что, если вы сожжете дом невинного?

– Он прав, – пробормотал кто‑то. – Мы же ничего точно не знаем.

Но Хум ответил:

– Если мы сожжем ЭТОТ дом, Нойок, думаю, пострадает отнюдь не невинный.

– Здесь живет невинная женщина, твоя мать. И я. Я тоже живу здесь.

– Так вот о чем он заботится! – расхохотался Биллин. – О собственной крыше.

– Нет, Биллин, я забочусь о вас. Небесный Град вне себя от ярости, все на вашей стороне. Но если вы ночью сожжете чей‑нибудь дом, то разом лишитесь всех своих друзей – они станут бояться, что когда‑нибудь ночью сожгут и их дома.

Хум ухватил деда за рубаху и оттолкнул в сторону, так что тот отлетел к стене конюшни.

– Хватит пустых разговоров, – сказал он, – Это же мэр, – прошептал кто‑то, ужаснувшись дерзости Хума.

– Это он и сам знает, – ответил Биллин. – У Хума просто не хватает мужества.

Толкнув Хума плечом, Биллин подступил ближе и, размахнувшись, ударил Нойока прямо в челюсть. Ударившись затылком о стену, тот сполз на землю.

– Что ты творишь?! – воскликнул Вике. Биллин стремительно повернулся к нему:

– Что нам этот Нойок?

– Стипок говорил, что, если мы ударим человека, его друзья отплатят нам тем же. Мы же не хотели драться, что мы, детишки, возящиеся в траве?

Но Хум был далек от споров. Он вынес из конюшни охапку соломы. Лошади в страхе косились на факел, пылающий у него в руке.

– Это для тебя, – пробормотал он и двинулся к дому. Остальные разом примолкли, увидев его лицо, но в конце концов кое‑кто двинулся следом. Хум вошел через дверь кухни и разбросал солому и сложенные у очага дрова по большой комнате, у занавесей и вокруг стола. Это была та самая комната, в которой Эйвен в последний раз ударил его. Он не колебался – когда все было готово, он сразу поднес к соломе факел. По полу пробежали язычки пламени, и вскоре занавеси запылали. Разом стало так жарко, что Хуму даже пришлось сделать шаг назад – и еще один, секунду спустя. Огонь занялся стремительно, распространился по балкам дома; вдоль потолка едкий дым ринулся на второй этаж.

Стоявший позади Вике положил ему руку на плечо:

– Пойдем, Хум. Снаружи тоже все пылает – пора их будить.

– Нет, – отрезал Хум.

– Но мы не договаривались убивать кого‑то, – возразил Вике.

«Отец сам убил меня», – молча ответил Хум.

– Твоя жена и сын живы, – продолжал убеждать Вике. – Представь, что будет, если у тебя за спиной будут перешептываться, что кто‑то другой, а не ты, поднял тревогу и спас твою мать. А если скажут, что ты желал смерти своему отцу?

Хум содрогнулся. «Что я делаю? Да кто я такой?» Он кинулся к подножию лестницы и закричал:

– Огонь! Пожар, проснитесь! Бегите из дома!

Вике присоединился к нему, а когда никто так и не выбежал из комнат, побежал наверх вместе с ним. Должно быть, дым просочился в щели под дверьми, понял Хум, – в коридоре стояла серая пелена, из которой внутрь комнат втягивались тоненькие струйки. Он подбежал к комнате отца и распахнул дверь. Его мать, шатаясь, кашляя, разгоняя дым руками, чтобы хоть что‑нибудь разглядеть, поднималась с постели.