Астерия, которую уже начали уводить куда-то вглубь комплекса комнат, кивнула, а в следующую секунду служанки заперли дверь изнутри, оставив Элиота в гордом одиночестве среди какого-то слишком уж пустого коридора. Свет, проникающий через широкие и тянущиеся до самого потолка окна, падал на ровные ряды портретов, перемежающихся с картинами. И если последние являлись, по большей части, изображениями дворца в разные годы, то на портретах были искусно нарисованы королевские семьи разных эпох. Король, королева и дочь — неизменная композиция, показывающая, что у Дарфайя никогда не бывает больше одного ребёнка-наследника. Или наследницы, что куда как правильнее — в роду правителей Констеллы мальчики не рождались.

Элиот, плавно вышагивая вдоль стены, с интересом рассматривал портреты, на которые до этого практически не обращал внимания, и поражался тому, насколько всё было одинаково. Менялись лишь люди и кисти художников, неспособных жить вечно — в остальном же портреты были неотличимы друг от друга…

— Элиот Нойр?

Юноша, сперва не обративший внимания на приглушенные коврами шаги, обернулся — и окинул взглядом человека, с которым он, пожалуй, и сам был не прочь поговорить. Говард Сайвьер, чья правая рука была от и до замотана бинтами, виднеющимися под одеждой, с вежливой полуулыбкой стоял — и смотрел не на того, к кому обращался, а на одну из картин.

— Говард Сайвьер. — Элиот кивнул приветственно. — Рад вас видеть. Как ваша рана?

— Лучше, чем могло бы быть, но хуже, чем хотелось бы. Я уже немолод, так что на восстановление уйдёт как минимум месяц… — Мужчина чуть помолчал, после чего кивнул в сторону рассматриваемого им изображения дворца, охваченного пламенем и окружённого войсками. — Констеллу ждало бы такое же будущее, не решись её высочество на крайние меры.

— Если всё было настолько плохо, то почему королева не устроила чистку сама?

— Это достаточно тёмная и нелицеприятная история, о которой ни её высочество Эстильда, ни кто-либо из её приближенных не мог даже обмолвиться до того, как вся падаль оказалась там, где ей самое место. — Что вы хотите этим сказать?

— Что у нас, сторонников королевы, не было ни единой возможности рассказать о небольшом, но в корне всё изменившем месяце. — На лице Говарда всплыла несвойственная ему улыбка. — Но теперь, когда вся эта падаль находится в темнице, в ожидании суда и казни…

— Вы нисколько не сомневаетесь в том, что принцесса их казнит?

— Если задаст правильные вопросы, то из задержанных выживет от силы полтора десятка человек. — Сайвьер наконец оторвал взгляд от портрета, и Элиот, взглянув в глаза собеседника, осознал, что разговор этот далёк от рядового. — Тебе интересна эта история пятнадцатилетней давности, Элиот Нойр?

— Вы собираетесь её рассказать мне, но не принцессе?

Мужчина невесело ухмыльнулся.

— При всей своей силе, я бы не рискнул рассказывать что-то подобное её высочеству Астерии, не будучи для неё близким другом. Это… очень нелицеприятная история. Очень.

— Вы… смогли меня заинтересовать. Но уместно ли нам говорить посреди этого коридора?

— Мы могли бы удалиться в любой кабинет, но будет куда как проще, если я просто устраню возможность нас подслушать. — С этими словами Говард театрально щёлкнул пальцами здоровой руки — и одновременно с пробежавшей по его телу вязью Альмагеста, тут же пропавшей, вокруг образовалось некое подобие не пропускающего звуков купола королевы. — Это случилось пятнадцать лет назад, мой юный друг. Тогда, когда разорённая долгой войной Констелла одолела одного врага — но пропустила появление другого…

Королеву Эстильду Безжалостную чествовали как победительницу, как ту, кто избавил королевство от страшнейшего врага за последние века.