Может, они придумали такой хитроумный план, чтобы позлить меня? А папа приедет в последний момент и повезет меня к врачу. Мама тем временем допечет чизкейк – мое любимое блюдо, между прочим, – и мы устроим старый добрый семейный ужин с вареной кукурузой, яблоками в карамели и жевательной резинкой. Все эти блюда входили в список запрещенных, который висел у нас на холодильнике под магнитом с большущим крестом. И в кои‑то веки все будут смотреть только на меня.

Я присела за стол, застенчиво чиркая носком кроссовки по полу.

– Амелия, – вздохнула мама.

Чирк.

– Амелия, я тебя прошу! У меня от тебя голова раскалывается.

Четыре минуты пятого.

– Ты ничего не забыла?

Она вытерла руки кухонным полотенцем.

– Да вроде бы нет…

– Хорошо. А папа когда приедет?

Она изумленно уставилась на меня.

– Солнышко, – за таким милым обращением могла последовать только распоследняя пакость, – я не знаю, где твой папа. Мы с ним… мы давно уже…

– Мне назначили прием! – выпалила я, не дав ей договорить. – Кто отвезет меня к стоматологу?

Она на миг утратила дар речи.

– Ты что, шутишь?

– После трех лет мучений? Мне не до шуток. – Я встала и ткнула пальцем прямо в календарь. – Мне сегодня должны снять брекеты.

– Ты не пойдешь к Бобу Рису! – сказала мама.

Да, об этом я упомянуть забыла: единственный ортодонт в Бэнктоне, тот самый, к которому я всю жизнь ходила, по стечению обстоятельств был законным мужем женщины, на которую она подала в суд. Разумеется, из‑за всех этих перипетий я пропустила пару приемов осенью, но этот прием я пропускать не собиралась.

– Просто потому, что ты объявила крестовый поход против Пайпер, я должна ходить в брекетах до сорока лет?

Мама устало коснулась виска.

– Не до сорока лет. Только до тех пор, пока я не найду другого ортодонта. Боже мой, Амелия, у меня просто из головы вылетело… В последнее время, знаешь ли, жизнь у меня не сахар.

– И у тебя, и у всех остальных жителей Земли! – выкрикнула я. – Знаешь что? Не вся планета вращается вокруг тебя и твоих желаний, и далеко не всех волнует, что ты несчастна из‑за какой‑то…

Она отвесила мне пощечину.

Мама ни разу в жизни меня не била. Даже когда я выбегала под колеса автомобилей в два годика. Даже когда я разлила жидкость для снятия лака на обеденный стол и испортила всю отделку. Щека, конечно, болела, но в груди было больнее. Сердце у меня превратилось в комок тонких резинок, которые рвались одна за другой.

Я хотела, чтобы ей стало так же больно, как и мне, поэтому выплюнула слова, что кислотой обжигали мне горло:

– Наверно, ты и о том, что меня родила, жалеешь!

И я помчалась прочь.

В кабинет к Робу (я никогда не обращалась к нему «доктор Рис») я прибежала вся в поту и с раскрасневшейся физиономией. Я и не думала, что когда‑нибудь пробегу целых пять миль, а вот поди ж ты – пробежала. Чувство вины – это, доложу вам, отличное топливо. Я превратилась в настоящего кролика из рекламы батареек «Энерджайзер», но неслась я скорее не к врачу‑ортодонту, а от собственной матери. Запыхавшись, я зашла в приемную, где стоял симпатичный компьютер для записи на прием. Но едва я занесла пальцы над клавиатурой, как поймала на себе озадаченный взгляд секретарши.