– Амелия, – сказала секретарша, – что ты тут делаешь?

– Мне назначили прием.

– Да? Но мы все решили…

– Что вы решили? – перебила я ее. – Что если моя мама дура, то и я тоже?

В приемную, натягивая пару тугих резиновых перчаток, вышел Роб. Раньше он надувал такие перчатки, и мы с Эммой рисовали на них забавные рожицы. Пальцы были с виду похожи на петушиные гребешки, а на ощупь напоминали нежную младенческую кожу.

– Амелия, – тихо сказал он. На лице его не было и тени улыбки. – Ты, я так понимаю, пришла сюда по поводу своих скобок.

Мне показалось, что последние месяцы жизни я провела в дремучем лесу, где даже деревья норовили ухватить тебя ветвями и никто не говорил по‑английски. Роб же произнес первое нормальное, здравое предложение за очень долгое время. Он знал, чего я хочу. Если для него это было так просто, почему никто больше этого не понимал?

Я отправилась за ним в кабинет, мимо язвы‑секретарши и ассистентки, у которой, казалось, глаза могли лопнуть в любой момент. «Вот вам», – подумала я, задирая голову.

Я ожидала, что Роб скажет что‑нибудь в духе: «Так, давай поскорее с этим покончим. Бизнес есть бизнес». Но вместо этого, накидывая мне на плечи бумажный нагрудник, он сказал:

– Тебе удобно, Амелия?

Господи, и почему Роб не мой отец? Почему я не могла жить с Пайпер, чтобы Эмма жила в моем доме? Тогда я ненавидела бы ее, а не наоборот.

– По сравнению с чем? С концом света?

Лицо его закрывала маска, но мне хотелось думать, что он улыбнулся. Роб всегда мне нравился. Он был совсем низенький и похожий на заучку, не то что мой отец. Когда Эмма у меня ночевала, она иногда говорила, что мой папа – красавчик, настоящая кинозвезда, а я отвечала, чтобы она даже думать не смела. А она говорила, что если бы ее отец и снялся в каком‑то фильме, то разве что в «Мести придурков». Может, оно и так, но он, между прочим, водил нас в кино на фильмы с Амандой Байнс и Хилари Дафф и разрешал, когда было скучно, лепить из его модельной массы медвежат и лошадок.

– Я уже и забыл, какая ты шутница, – сказал Роб. – Ладно. Открой рот. Может, будет давить. – Он взял плоскогубцы и начал разламывать спайки между брекетами и моими зубами. Чувство было странное, как будто я киборг. – Не больно?

Я помотала головой.

– Эмма теперь редко о тебе говорит.

Я не могла ему ответить, потому что он возился у меня во рту. Но если бы могла, то я сказала бы вот что: «Это потому, что она стала суперсукой и ненавидит меня больше всех на свете».

– Ситуация, конечно, сложилась неприятная, – продолжал Роб. – Я и не думал, что мама отпустит тебя ко мне на прием.

«А она и не пускала».

– Знаешь, ортодонтия – это та же физика, – сказал Роб. – Если бы тебе надели брекеты только на кривые зубы, проку не было бы никакого. Но когда применяешь силу, всё меняется. – Он посмотрел на меня, и я поняла, что он говорит уже не о зубах. – Каждое действие рождает противодействие.

Роб счищал остатки гелиокомпозита и цемента с моих зубов. Я легко коснулась его запястья, давая понять, чтобы он убрал прибор. Слюна была на вкус как железо.

– Она и мне жизнь испортила, – сказала я, но из‑за избытка слюны это прозвучало как последние слова утопающего.

Роб отвел взгляд.

– Тебе придется носить ретейнер, чтобы не возникло сдвигов. Давай‑ка сделаем рентген и слепки, чтобы можно было… – Он нахмурился и коснулся двух моих передних зубов.