– Я понимаю, что будет нелегко, но ты должна постараться. Представь, что это самый обыкновенный день.

Я знаю, о чем ты думаешь: что самое время Амелии отпустить какую‑нибудь неуместную шуточку типа «То же самое говорили об одиннадцатом сентября». Но мне не хотелось шутить. Я так сильно дрожала, что пришлось сесть на собственные руки.

– Я уже не понимаю, что значит слово «обыкновенный», – как будто со стороны услышала я свой слабый голос.

Отец протянул руку и убрал с моего лица непослушную прядь.

– Когда все закончится, – сказал он, – хочешь жить со мной?

Сердце едва не вырвалось у меня из груди. Кто‑то меня выбрал, кому‑то я была нужна! Но в то же время меня затошнило. Можно, конечно, пофантазировать, но если быть реалистами – какой суд отдаст опеку мужчине, который даже не состоит со мной в кровном родстве? А значит, я останусь с мамой. А она уже будет знать, что я предпочла не ее. К тому же, что делать с тобой? Если я перееду к папе, мне наконец начнут уделять внимание. Но тогда придется расстаться с тобой. Как ты отнесешься к этому?

Я всё молчала. Свет сменился на зеленый, и отец тронулся с места.

– Подумай об этом, – сказал он, но я понимала, что он немного обиделся.

Через пять минут мы остановились на «пятачке» у школы.

– А репортеры не пойдут за мной?

– Это запрещено, – заверил меня отец.

– Тогда ладно.

Я взяла свой рюкзак на колени. Весил он тридцать три фунта – треть меня. Я знала точные цифры, потому что на прошлой неделе школьная медсестра установила весы, на которых можно было взвесить и рюкзак, и себя. Потому что подросткам, мол, нельзя таскать тяжести. Если при делении массы рюкзака на массу тела получалось больше пятнадцати процентов, у вас разовьется сколиоз, или рахит, или бог знает что еще. Сумки у всех получились слишком тяжелыми, но меньше нам задавать на дом не стали.

– Ну, удачи… – промямлила я.

– Хочешь, я зайду и побеседую со школьным психологом или с директором? Скажу, что тебе сегодня нужно уделить особое внимание…

Вот этого мне хотелось меньше всего на свете – оказаться еще более белой вороной, чем я уже была.

– Не надо, – ответила я и вылезла из грузовика.

Машины журналюг потянулись за отцом, и мне стало чуть легче на душе. Во всяком случае, пока кто‑то не обратился ко мне по имени.

– Амелия, – сказала незнакомая мне женщина, – как ты относишься к этому судебному делу?

За ней стоял парень с камерой на плече. Какие‑то ребята, проходившие мимо, кинулись меня обнимать, как будто были моими друзьями.

– Эй, чувак, а такое по телеку можно показывать? – Один из них ткнул в объектив средний палец.

Откуда‑то из кустов, слева от меня, выросла еще одна журналистка.

– Твоя сестра рассказывает тебе о своих чувствах по поводу этого иска?

– Решение принимала вся семья?

– Ты будешь давать показания?

Только услышав последний вопрос, я наконец вспомнила: мое имя внесли в какой‑то идиотский список на всякий пожарный. И мама, и Марин говорили, что мне, скорее всего, не придется идти, что это просто мера предосторожности. Но я не любила, когда мое имя включали в какие‑то списки. У меня возникало чувство, будто на меня рассчитывают. А вдруг я подведу?

Почему они не пристают к Эмме? Она тоже ходит в эту школу. Хотя я и сама знала ответ: в их глазах – в глазах всех – Пайпер была жертвой. А я была дочерью вампирши, решившей высосать из подруги всю кровь до последней капли.

– Амелия?

«Сюда, Амелия, иди сюда…»

«Амелия!»

– Отцепитесь! – закричала я.