– Миссис О'Киф, – ровным голосом сказал адвокат, – я спрашиваю в последний раз. Вы бы сделали аборт?

Я приоткрыла рот, но тут же закрыла его снова.

– Вопросов больше не имею, – сказал он.

Амелия

В тот вечер мы ужинали без тебя. Ты сидела в гостиной с подносом и смотрела по телеку «Джепарди», ногу тебе закрепили на весу. В кухню периодически долетали сигналы неправильных ответов и голос ведущего: «Мне очень жаль, но вы ошиблись». Как будто его действительно волновало, кто там ошибся.

Я сидела между мамой и папой, как туннель между двумя отдельными окружностями. «Амелия, передай, пожалуйста, маме спаржу». «Амелия, налей папе стакан лимонада». Друг с другом они не разговаривали. И не ели – я тоже, в общем‑то, не ела.

– Прикиньте, – защебетала я, – на четвертом уроке Джефф Конгрю заказал пиццу прямо в кабинет французского, а учительница даже не заметила.

– Ты собираешься рассказать мне, как сегодня всё прошло? – спросил отец.

Мать опустила глаза.

– Совсем не хочется об этом говорить. Мне хватило того, что надо было это пережить.

Молчание, как гигантское одеяло, накрыло нас всех.

– Пицца была из «Домино», – сказала я.

Отец аккуратно отрезал два кусочка от своей порции цыпленка.

– Ну что же. Не хочешь рассказывать – прочту сам в завтрашней газете. А может, и по новостям в одиннадцать передадут…

Мамина вилка звякнула о тарелку.

– Думаешь, мне легко?

– Думаешь, кому‑то из нас легко?

– Как ты мог? – взорвалась мама. – Как ты мог притворяться, будто всё налаживается, а потом… Потом так поступил?

– Я тем от тебя и отличаюсь, Шарлотта. Тем, что я не играю.

– С пепперони, – провозгласила я.

Оба уставились на меня.

– Что? – спросил отец.

– Не имеет значения, – пробормотала я. Как и я сама.

Ты крикнула из гостиной:

– Мама! Я доела.

И я тоже. Хватит. Я соскребла содержимое тарелки – нетронутый ужин – в мусорное ведро.

– Амелия, ты ничего не забыла? – спросила мама.

Я недоуменно на нее вытаращилась. У меня скопилась тысяча вопросов, но ответов мне слышать не хотелось.

– К примеру, «можно, я пойду»? – подсказала мама.

– Ты у Уиллоу лучше спрашивай, – съязвила я.

Когда я проходила мимо, ты подняла глаза.

– Мама меня услышала?

– Ничего она не услышала, – сказала я и вихрем взлетела по лестнице.

Что со мной такое? Живу я нормально. Не болела. Не голодала, не сирота, не подорвалась на мине и не осталась калекой. И всё же мне было мало. Во мне зияла какая‑то дыра, и всё, что я принимала как должное, просыпалось сквозь нее, как песок.

Мне казалось, что я съела дрожжи, что зло, вызревавшее во мне, выросло в два раза. Я попыталась блевануть, но не хватило пищи. Я хотела бежать босиком, пока стопы не закровоточат. Я хотела закричать, но так давно молчала, что уже разучилась.

Я хотела порезать себя.

Но…

Я обещала.

Тогда я сняла трубку радиотелефона с базы и отнесла в ванную, где меня никто не услышал бы: ты ведь должна была с минуты на минуту приковылять сюда – пора было ложиться спать. Мы несколько дней не говорили, потому что он сломал ногу и ему делали операцию.