Он дал мне свой мобильный, но я‑то была единственным подростком старше тринадцати без собственного телефона: нам это было не по карману. После двух гудков я наконец услышала его голос и едва не разрыдалась.

– Привет! – сказал он. – А я как раз собирался тебе позвонить.

Значит, хоть для кого‑то в этом мире я имела значение. Меня словно бы оттащили невидимой рукой от края пропасти.

– У мудрецов мысли сходятся.

– Ага, – откликнулся он, но как‑то без энтузиазма.

Я попыталась вспомнить его вкус. Жалко, что приходилось притворяться, будто я его помню, когда на самом деле он почти стерся из памяти. Это как розочка, которую засушиваешь в словаре, надеясь, что сможешь вернуть лето в любую минуту, а потом открываешь словарь в декабре – и видишь одни бурые лепестки, рассыпающиеся от любого прикосновения. Иногда по ночам я шептала, имитируя низкий, ласковый голос Адама: «Я люблю тебя, Амелия. Ты у меня одна». Я приоткрывала губы и воображала, будто он – призрак, который опускается на меня, ложится на мой язык, соскальзывает мне в горло, в живот, он единственная пища, способная утолить мой голод…

– Как твоя нога?

– Ужасно болит, – ответил Адам.

Я плотнее прижала трубку к щеке.

– Я очень по тебе скучаю. Здесь просто сумасшедший дом. Начался суд, и теперь у нас на лужайке караулят репортеры. Я тебе клянусь, мои родители – настоящие психи, им только справку выписать…

– Амелия… – Это слово громыхнуло, как шар, брошенный с Эмпайр‑стейт‑билдинг. – Я хотел поговорить с тобой, потому что… Ничего не получится. Эти отношения на расстоянии…

Что‑то кольнуло меня между ребер.

– Не надо.

– Что «не надо»?

– Говорить этого, – прошептала я.

– Я просто… Ну сама подумай. Мы же можем вообще больше не увидеться.

В мое сердце будто впился огромный крюк – и потащил его вниз.

– Я могла бы приехать к тебе в гости, – еле слышно сказала я.

– Агa, приедешь – и что? Будешь катать меня в инвалидном кресле? Типа такая благотворительность?

– Я бы никогда…

– Лучше поищи себе какого‑нибудь футболиста. Вы ведь таких ребят любите, да? Зачем тебе придурок, который наткнется на угол стола – и тут же сломает ногу пополам…

К этому моменту я уже плакала.

– Это неважно…

– Это важно, Амелия. Но ты не поймешь. Никогда не поймешь. То, что у твоей сестры ОП, еще не делает тебя экспертом.

Лицо у меня горело. Я повесила трубку, прежде чем Адам успел сказать что‑нибудь еще, и прижала ладони к щекам.

– Но я же люблю тебя, – сказала я, хотя он меня уже не слышал.

Сначала я рыдала, затем рассвирепела и швырнула трубку о стенку ванны. Клеенчатую занавеску я сорвала одним махом.

Но злилась я не на Адама, а на себя.

Одно дело – ошибиться, совсем другое – ошибаться снова и снова. Я уже знала, что бывает, когда сблизишься с кем‑то, когда поверишь, что тебя любят. Тебя подведут. Доверься человеку – и приготовься, что тебя раздавят. Потому что в ту минуту, когда тебе понадобится этот человек, его не будет рядом. А если и будет, то ты расскажешь ему о своих проблемах и ему станет еще тяжелее. Положиться можно лишь на себя, а это довольно хреновый расклад, если ты человек ненадежный.

Я твердила себе, что если бы я не волновалась, то мне бы не было так больно.