Поэтому‑то я и потянулась к крану и включила воду. Чтобы никто не слышал моих всхлипов. Чтобы, когда я возьму лезвие, спрятанное в пачке тампонов, и проведу им по руке, как смычком по скрипке, никто не услышал моей позорной песни.

Прошлым летом у мамы как‑то закончился сахар и она поехала в магазинчик неподалеку прямо в разгар кулинарного процесca. Мы остались одни всего на двадцать минут – казалось бы, не такое уж продолжительное время. Но нам этого хватило, чтобы поссориться из‑за пульта; чтобы я крикнула: «Не зря мама жалеет, что ты родилась!»; чтобы я увидела, как лицо твое разрезают морщинки, и почувствовала первые уколы совести.

– Вики, – сказала я, – я ж не всерьез…

– Помолчи, Амелия.

– Ну что ты как маленькая…

– А чего ты такая сука?

Услышав это слово из твоих уст, я чуть не рухнула в обморок.

– Где ты научилась таким выражениям?

– От тебя, дура.

В этот миг в наше окно с шумом врезалась птица, и мы обе подскочили.

– Что это было? – спросила ты, забираясь на диван, чтобы рассмотреть получше.

Я тоже влезла на диван – как всегда, предельно осторожно. Птичка была маленькая, коричневого цвета – не то воробей, не то ласточка, никогда не умела их различать. Она лежала на траве и не шевелилась.

– Умерла, что ли? – спросила ты.

– Мне‑то откуда знать?

– Давай проверим.

Мы вышли на улицу и обогнули полдома. Как ни странно, птичка лежала на том же месте. Я присела на корточки и попыталась рассмотреть, поднимается ли у нее грудка.

Не‑а. Не поднималась.

– Надо ее похоронить, – рассудила ты. – Нельзя же ее тут бросить.

– Почему? Животные на природе постоянно умирают…

– Но это же мы виноваты, что она погибла! Птичка, наверно, услышала, как мы кричим, и полетела на звук.

Я очень сомневалась, что она нас услышала, но спорить не стала.

– Где наша лопата? – спросила ты.

– Не знаю. – Я на миг задумалась. – Подожди‑ка.

И я убежала в дом. Там я заскочила в кухню, вытащила из маминой миски большую металлическую ложку и вернулась во двор. На ложке остались комья теста, но это ничего: хоронили же в Древнем Египте мумий вместе с едой, золотом и домашними животными.

Я выкопала небольшую ямку примерно в шести дюймах от птичьего трупика. Притрагиваться к нему было противно, так что я просто закинула его туда ложкой.

– А теперь что? – спросила я, глядя на тебя.

– Теперь надо помолиться.

– Как? Прочесть «Аве Мария»? А с чего ты взяла, что это была птица‑католичка?

– Можем спеть рождественскую колядку, – предложила ты. – Они все красивые и не очень религиозные.

– Давай лучше скажем что‑нибудь приятное о птицах.

Ты согласилась.

– Они бывают всех цветов радуги, – сказала ты.

– Они хорошо летают, – добавила я. Ну, не считая того инцидента десять минут назад. – И поют хорошо.

– Когда люди говорят о птицах, я вспоминаю курятину, а курятина очень вкусная, – сказала ты.

– Ладно‑, достаточно.

Я забросала птицу землей, а ты присыпала холмик травинками, словно украсила торт. Мы вместе вернулись в дом.

– Амелия, можешь смотреть любой канал.

– А я не жалею, что ты родилась.