Она, содрогнувшись, глубоко вздохнула.

– Мне очень жаль, что это не такое воссоединение, на которое ты рассчитывала. Но когда я тебя вижу, я вспоминаю то, о чем всю жизнь старалась забыть. Поэтому я прошу тебя, – прошептала Джулиет Купер, – оставь меня в покое!

Будьте осмотрительны в своих желаниях. Я попятилась, не чувствуя под собой земли. Неудивительно, что она не хотела смотреть на меня. Неудивительно, что мое письмо ее не обрадовало. Неудивительно, что она отдала меня приемным родителям: на ее месте я поступила бы точно так же.

Хоть что‑то общее у нас таки было.

Я не отрывала глаз от каменных ступенек, которые сквозь набежавшие слезы видела с трудом. На последней ступеньке я, помедлив, обернулась. Она оставалась на месте.

– Джулиет, – сказала я, – спасибо вам.

По‑моему, машина поняла, куда я еду, раньше, чем я сама. Но, подъехав к белому колониальному дому, где я выросла, где ржавая ограда никак не могла обуздать пышно цветущие розы, я почувствовала, как внутри меня лопнула какая‑то струна. Это здесь мои школьные альбомы хранились в шкафу. Это здесь я умела обращаться с мусоропроводом. Это здесь, в спальне на втором этаже, меня по‑прежнему ждала пижама, зубная щетка и несколько свитеров – на всякий случай.

Это мой дом и мои родители.

Было почти девять вечера, стемнело. Мама, наверное, уже переоделась в халат и тапочки и ест законную порцию мороженого на сон грядущий. Папа, скорее всего, щелкает по каналам, возмущаясь, что «Гастроли антиквариата» и то больше похожи на реалити‑шоу, чем «Захватывающая гонка». Я вошла без стука: дверь парадного входа здесь никогда не запирали.

– Привет, – сказала я, чтобы не испугать их внезапным появлением. – Это я.

Мама вскочила и кинулась ко мне с объятиями.

– Марин! Как ты тут оказалась?

– Проезжала неподалеку, решила зайти.

Я солгала. Я преодолела долгий путь в шестьдесят миль, чтобы оказаться здесь.

– А я думал, у тебя сейчас много забот с этим громким судом, – сказал отец. – Мы видели тебя по Си‑эн‑эн. Нэнси Грейс, умри от зависти…

Я улыбнулась.

– Мне… просто захотелось повидаться с вами.

– Проголодалась? – спросила мама. Через целых полминуты! Это новый рекорд.

– Да нет.

– Мороженого хочешь? – Мама словно не услышала мой ответ. – Мороженое никому не помешает.

Папа похлопал по диванной подушке, куда я и уселась, сбросив пальто. Раньше диван был другой, но я так часто на нем прыгала, что подушки сплющились, как блины. Пару лет назад мама заказала новую обшивку на всю мебель. Эти подушки были мягче, они как бы легче прощали.

– Выиграешь? – спросил отец.

– Не знаю. Заранее не угадаешь.

– А какая она женщина?

– Кто?

– Ну, эта О'Киф.

Я серьезно призадумалась, прежде чем ответить.

– Она поступает так, как считает нужным, – сказала я. – Едва ли ее можно за это осуждать.

«А я осуждала. Хотя поступала точно так же».

Наверное, чтобы по‑настоящему заскучать по какому‑то месту, нужно оттуда уехать. Возможно, нужно отправиться в дальние странствия, чтобы понять, как ты любишь свою отправную точку. Мама присела на диван и протянула мне миску с мороженым.

– У меня сейчас пора увлечения мятным пломбиром с шоколадной крошкой, – сказала она, и мы синхронно взялись за ложки, словно сестры‑близнецы.

Родители – это не те люди, которые дали вам жизнь, а те, на которых вы хотели походить в первые годы этой жизни.