– Остеопсатирозе, – тихо подсказала ему Шарлотта.

– Сколько переломов было у Уиллоу?

– Пятьдесят два, – ответила ты сама. – А вы знали, что единственная кость в человеческом теле, которую никто никогда не ломал, катаясь на лыжах, – это кость во внутреннем ухе?

– Нет, не знал, – удивленно откликнулся Рамирез. – Она у вас особенная девочка, не так ли?

Я пожал плечами. Ты была Уиллоу, и всё тут. Ты не была ни на кого похожа. Я понял это сразу, еще в роддоме – как только мне дали подержать тебя, обернутую в несколько слоев защитного поролона. Твоя душа была гораздо сильнее тела. И что бы ни твердили врачи, я всегда верил, что именно поэтому твои кости постоянно ломаются. Разве сможет обычный скелет выдержать сердце размером с целый мир?

Марин Гейтс опять прокашлялась.

– Как вы зачали Уиллоу?

Амелия, о присутствии которой я уже успел забыть, издала неопределенный звук, обозначавший, наверное, высшую степень отвращения.

– Это же мерзко! – фыркнула она, и я строго на нее глянул, приказывая замолчать.

– Зачатие было непростым, – сказала Шарлотта. – Мы уже собирались попробовать искусственное осеменение, когда я узнала, что беременна.

– Мерзко‑мерзко, – снова фыркнула Амелия.

– Амелия!  – Я передал тебя маме и потянул твою сестру за руку. – Подожди нас в коридоре, – процедил я сквозь зубы.

Когда мы вернулись в приемную, секретарша смерила нас долгим взглядом, но ничего не сказала.

– А что дальше? – Амелия будто бросала мне вызов. – Расскажешь ей о своем геморрое?

– Довольно, – прошипел я, стараясь не взорваться на глазах у секретарши. – Мы скоро закончим.

Уже в коридоре я услышал цоканье каблуков секретарши и ее голос, обращенный к Амелии:

– Хочешь чашку какао?

Когда я вошел в конференц‑зал, Шарлотта еще продолжала рассказывать:

– …но мне было тридцать восемь лет. А знаете, что пишут в карточке, когда вам тридцать восемь? «Старородящая». Я боялась, что ребенок родится с синдромом Дауна, а об ОП и слыхом не слыхивала!

– Вам делали амниоцентез?

– Эта процедура не определяет ОП, Его нужно искать специально, если кто‑то в семье уже страдал от этой болезни. Но у Уиллоу возникла спонтанная мутация, наследственность здесь ни при чем.

– Значит, вы не знали о болезни Уиллоу до ее рождения? – уточнил Рамирез.

– Узнали, когда второе УЗИ показало кучу переломов, – ответил я за Шарлотту. – Послушайте, мы с вами уже закончили или как? Если вы не хотите браться за это дело, найдутся…

– А помнишь эту странную штуку на первом УЗИ? – спросила вдруг Шарлотта у меня.

– Какую еще «странную штуку»? – оживился Рамирез.

– Лаборантке показалось, что картинка мозга слишком чистая.

– Не бывает «слишком чистой» картинки, – возразил я.

Рамирез и его помощница переглянулись.

– И что на это сказала ваш гинеколог?

– Ничего. – Шарлотта пожала плечами. – Никто и не упоминал об ОП, пока на двадцать седьмой неделе я не пошла на второе УЗИ. Тогда и обнаружились переломы.

Рамирез повернулся к Марин Гейтс.

– Узнай, можно ли диагностировать эту болезнь на внутриутробной стадии, – приказал он и снова заговорил с Шарлоттой: – Вы предоставите нам доступ к своим медицинским карточкам? Мы должны скрупулезно изучить этот вопрос, чтобы понять, имеются ли основания для иска…

– Мы же, кажется, не подаем никакого иска, – удивился я.