– Очень смешно, – пробормотал я, срывая плакат.

– Шон О'Киф! – сказал мой коллега, протягивая другому воображаемый микрофон. – Вы только что выиграли Суперкубок по американскому футболу! Что вы планируете делать в дальнейшем?

Тот вскинул кулаки в воздух и торжественно воскликнул:

– Для начала съезжу в Диснейленд!

Все расхохотались.

– Кстати, звонили из турбюро. Сказали, что забронировали тебе билеты в Гуантанамо на следующий отпуск.

Капитан велел всем замолчать.

– Не сердись, Шон, ты же знаешь – мы просто шутим. А если серьезно, как Уиллоу?

– Нормально.

– Если мы можем тебе чем‑то помочь… – Конец предложения растаял как дым.

Я улыбнулся, как будто меня это нисколько не задело. Как будто мог шутить над самим собой, а не просто служить посмешищем.

– Вам что, заняться больше нечем? Вы же не во Флориде.

Отсмеявшись, ребята разошлись, и я остался в раздевалке один. Первым делом я врезал кулаком по железной дверце своего шкафчика, распахнув его настежь. Оттуда вылетела бумажка – еще один мой портрет, только теперь с пририсованными ушами Микки Мауса. Внизу была приписка: «Мир тесен».

Вместо того чтобы переодеться, я отправился в диспетчерскую и схватил с полки телефонную книгу (там хранится целая стопка). Я просматривал рекламные объявления, пока не нашел нужную фамилию – фамилию, которую слышал множество раз в ночных роликах: «Роберт Рамирез, адвокат истца: Потому что вы достойны лучшего!»

«Да, достоин, – подумал я. – И моя семья достойна».

Я набрал номер.

– Здравствуйте, – сказал я. – Я бы хотел назначить встречу.

В своем доме я исполнял обязанности ночного сторожа. Когда вы обе уже спали, а Шарлотта только укладывалась, приняв душ, я должен был погасить везде свет, запереть двери и совершить последний обход помещения. Пока тебе не сняли гипс, ты спала на диване в гостиной. Я уже выключил было лампу в кухне, когда вспомнил об этом, подошел и, подтянув край одеяла к твоему подбородку, поцеловал тебя в лоб.

После я заглянул к Амелии и наконец пошел в нашу спальню. Шарлотта, обернувшись полотенцем, чистила зубы у зеркала в ванной. Волосы у нее еще не высохли. Подкравшись сзади, я коснулся ее плеч и обернул одну кудряшку вокруг пальца.

– Мне так нравятся твои волосы, – сказал я, наблюдая, как прядь снова заворачивается в спиральку. – У них как будто есть память.

– Не то что память – разум! – сказала она и тряхнула кудрявой гривой.

Склонившись над раковиной, она тщательно прополоскала рот, а когда распрямилась, я ее поцеловал.

– Свежее дыхание.

Она рассмеялась.

– Мы что, снимаемся в рекламе зубной пасты?

Наши взгляды встретились в зеркальном отражении. Я всегда задавался вопросом: видит ли она все то, что вижу я, глядя на нее? В конце концов, заметила ли она, что мои волосы уже редеют на макушке?

– Чего ты хочешь? – спросила она.

– А как ты поняла, что я чего‑то от тебя хочу?

– Мы женаты семь лет.

Я прошел за ней в спальню и молча наблюдал, как она сбрасывает полотенце и ныряет в футболку на несколько размеров больше. Я понимаю, что тебе, как и любому ребенку, неловко об этом слышать, но мне ужасно нравилось, что твоя мама – даже семь лет спустя – стеснялась переодеваться передо мной. Как будто я не помнил наизусть каждый дюйм ее тела.

– Завтра я хочу сводить вас с Уиллоу в одно место, – сказал я.