«В Кентукки запрещено законом носить мороженое в заднем кармане брюк».

– Привет, солнышко! – проворковала медсестра. Волосы у нее над головой парили облаком неестественно желтого цвета, со стетоскопа свисала игрушечная обезьянка. На небольшом пластмассовом подносе у нее в руках лежала игла, спиртовые салфетки и две белые ленты.

– Иголки – это такие хреновые штуки! – заявила ты.

– Уиллоу, следи за своим языком!

– Но «хреновый» – это же не ругательство. Хрен добавляют в еду.

– А как хреново, когда все время готовишь сама… – пробормотала медсестра, протирая тебе предплечье проспиртованным тампоном. – А теперь, Уиллоу, на счет «три» я тебя уколю. Договорились? Раз… два…

– Три! – взвизгнула ты. – Вы меня обманули!

– Иногда лучше не ждать боли, – объяснила медсестра, снова занося иглу. – Увы, не получилось. Давай еще разок попробуем…

– Нет, – вмешалась я. – Вы могли бы пригласить другую медсестру?

– Но я ставлю капельницы уже тринадцать лет…

– Может, кому‑то и ставите, но не моей дочери.

Лицо ее окаменело.

– Я позову старшую сестру.

Она закрыла дверь.

– Но она ведь только раз меня уколола! – напомнила ты.

Я присела на край твоей койки.

– Хитрая она какая‑то была. Я не хочу рисковать.

Ты прибежала пальцами по границам своей книги, словно читала вслепую по азбуке Брайля. Один факт сразу бросился мне в глаза: «Если верить статистике, самый безопасный возраст в жизни человека – это десять лет».

Ты уже преодолела полпути.

Чем меня радовали твои ночевки в больнице, так это тем, что можно было больше не волноваться, как бы ты там не оказалась, поскользнувшись в ванне или запутавшись в рукаве куртки. Как только первое вливание закончилось и ты безмятежно уснула, я на цыпочках вышла из полумрака палаты и спустилась к шеренге телефонов‑автоматов, чтобы позвонить домой.

– Как она? – едва сняв трубку, спросил Шон.

– Скучает, ерзает на месте. Как обычно. А что там Амелия?

– Получила высший балл по математике и закатила истерику, когда я попросил ее вымыть посуду после обеда.

Я улыбнулась и повторила:

– Как обычно.

– А знаешь, что у нас было на обед? Котлета по‑киевски, жареная картошка и тушеная спаржевая фасоль.

– Ага, конечно. Ты яйца сварить не сможешь.

– А я и не говорю, что сам все это приготовил. Просто в кулинарии сегодня выдался удачный день.

– Ну, а мы с Уиллоу попировали пудингом из тапиоки, растворимым супом и мармеладом.

– Я хочу позвонить ей завтра утром, перед работой. Когда она проснется?

– В шесть, когда у медсестер конец дежурства.

– Заведу будильник.

– Кстати, доктор Розенблад опять спрашивал меня насчет операции.

На эту тему мы с Шоном бросались, как голодные собаки на кость (извините уж за каламбур). Хирург‑ортопед хотел после снятия гипса вставить специальные стержни тебе в тазобедренные суставы, чтобы они не смещались, если сломаются снова. С этими стержнями они также перестали бы гнуться, ведь пораженная ОП кость обычно растет по спирали. Как говорил доктор Розенблад, раз уж мы не можем вылечить ОП, надо бороться с ним хотя бы так. Я с простодушным восторгом соглашалась на любую идею, которая позволила бы унять твою боль, а Шон оценивал ситуацию трезво: операция означала бы, что ты снова окажешься недееспособна. Я уже слышала, как скрежещет его упершийся рог.