А вот какая: или та, что совсем не любит свою дочь, или та, что любит ее слишком сильно. Та, что произнесет любые слова, лишь бы помочь своей дочери.

Но даже если я смирюсь с этим моральным парадоксом, меня не перестанет тревожить другое обстоятельство, а именно то, что иск мне пришлось бы подавать против лучшей подруги.

Я вспомнила поролоновую подстилку, которой мы раньше выкладывали дно твоей коляски. Иногда, взяв тебя на руки, я видела, что на поролоне остался твой след – как память о тебе, как призрак. След тут же исчезал, словно по волшебству. Несмываемая отметка, оставленная мною на Пайпер, несмываемая отметка, оставленная ею на мне,  – а вдруг их все‑таки можно смыть? Все эти годы я верила Пайпер, что никакие анализы не выявили бы твоего ОП, но она ведь говорила только об анализах крови. И словом не обмолвившись о том, что другие внутриутробные обследования – скажем, ультразвук – могли бы обнаружить признаки болезни. Кого она оберегала – меня или все же себя?

«Ей это не принесет никакого вреда, – прошептал мой внутренний голос. Для этого есть страховка от преступной небрежности». Но нам это принесет огромный вред. Чтобы доказать, что ты можешь на меня положиться, я готова была потерять друга, на которого могла положиться еще до твоего рождения.

В прошлом году, когда Эмма и Амелия еще учились в шестом классе, учитель физкультуры подошел к Эмме, ожидавшей конца матча, сзади и обнял ее за плечи. Безобидный, скорее всего, жест, но придя домой, Эмма призналась, что ей было неприятно. «Что же мне делать? – спрашивала у меня Пайпер. – Понадеяться на презумпцию невиновности или кинуться на него матерью‑волчицей?» Не успела я и рта открыть, как она уже приняла решение: «Речь идет о моей дочери. Если я не попытаюсь ее защитить, то буду сожалеть об этом всю оставшуюся жизнь».

Я любила Пайпер Рис. Но тебя я любила больше.

Слушая громкий стук своего сердца, я достала из заднего кармана визитку и набрала номер, пока не прошел запал.

– Марин Гейтс, – послышалось на том конце провода.

– Ой… – Я запнулась от удивления. В столь поздний час я рассчитывала на автоответчик. – Я не ожидала вас услышать…

– А кто это?

– Шарлотта О'Киф. Мы с мужем приходили к вам в офис пару недель назад насчет…

– Да‑да, я помню.

Я намотала металлическую змейку шнура на руку, представляя, какие слова вот‑вот понесутся по этому шнуру, – прямо во вселенную, где станут реальностью.

– Миссис О'Киф?

– Да. Я… я хотела бы подать иск.

Последовала непродолжительная пауза.

– Давайте договоримся о встрече. Мой секретарь завтра вам перезвонит.

– Нет, – покачала я головой. – То есть я не против, но дома меня завтра не будет. Я сейчас в больнице с Уиллоу.

– Мне очень жаль.

– Нет‑нет, она в порядке. В смысле, не то чтобы в полном порядке, но это стандартная процедура. Мы вернемся домой в четверг.

– Я сделаю пометку в ежедневнике.

– Хорошо. – Мне перестало хватать воздуха. – Хорошо.

– Передавайте привет всей семье, – сказала Марин.

– У меня к вам вопрос… – сказала я, но Марин уже повесила трубку.