Шарлотта была на двадцать седьмой неделе. Какая клиника согласится делать аборт на таком сроке?

– Нет, не подумываем, – сказал я и посмотрел на Шарлотту, ожидая знака согласия.

Но она смотрела лишь на врача.

– А здесь когда‑нибудь рождались дети со вторым или третьим типом ОП? – спросила она.

Доктор дель Соль кивнула.

– Девять лет назад. Я тут еще не работала.

– И сколько костей сломал этот ребенок еще в утробе матери?

– Десять.

Тут Шарлотта впервые за день улыбнулась.

– А мой – только семь, – сказала она. – Это уже лучше, правда?

Доктор дель Соль ответила не сразу.

– Тот ребенок, – сказала она, – не выжил.

Однажды утром, когда машина Шарлотты была в ремонте, я повез тебя на физиотерапию. Очень милая девушка с расщелиной между зубами – звали ее не то Молли, не то Мэри, вечно забываю, – заставляла тебя балансировать на огромном красном шаре (это тебе нравилось) и делать приседания (а это нет). Каждый раз, когда ты задевала заживающую лопатку, из уголков твоих глаз текли слезы, а губы плотно сжимались. Ты и сама, наверное, не понимала, что плачешь, но я не выдержал дольше десяти минут. В открытую соврав Молли/Мэри, что нам пора к другому врачу, я усадил тебя в кресло.

Ты это кресло ненавидела, и я тебя прекрасно понимал. Хорошее педиатрическое кресло должно идеально подходить ребенку, тогда ему будет удобно и он сможет свободно перемещаться без всякого риска. Но такие кресла стоят две тысячи восемьсот долларов, а страховка оплачивает только одно кресло в пять лет. Нынешнюю коляску отрегулировали под твое тело, когда тебе было два года. С тех пор ты заметно выросла. Я представить не мог, как ты втиснешься в него в семь лет.

Я нарисовал на спинке розовое сердечко и написал «Не кантовать!». Докатив до машины, я осторожно усадил тебя на сиденье, а кресло погрузил в багажник. Усевшись за руль, я поглядел на тебя в зеркальце заднего вида. Ты держала больную руку, как младенца.

– Папа, – сказала ты, – я не хочу туда возвращаться.

– Я знаю, крошка.

И тут я понял, что нужно делать. Миновав нужный поворот на трассе, я отправился в Довер, где заплатил шестьдесят девять долларов за номер в мотеле, которым пользоваться не собирался. Пристегнув тебя ремешками к подлокотникам кресла, я повез тебя к бассейну.

Во вторник утром там никого не оказалось. Сильно пахло хлоркой, по углам были беспорядочно расставлены шезлонги, причем каждый в определенной степени нуждался в ремонте. Через люк в крыше лился свет, усеивающий поверхность воды мелкими бриллиантами. На скамейке, прямо под знаком «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих», высилась стопка бело‑зеленых полосатых полотенец.

– Уиллс, – сказал я, – мы с тобой сейчас поплаваем.

Ты удивленно на меня посмотрела.

– Мама говорит, нельзя, пока плечо…

– Но мамы тут нет, верно?

Ты расцвела в улыбке.

– А как же купальники?

– Это же был пункт нашего секретного плана. Если бы мы заехали домой за купальниками, мама что‑то бы заподозрила, правда? – Я снял футболку, разулся и остался в одних линялых шортах.