– Вам с Шоном стоит поговорить…

– Давай для начала сделаем УЗИ, а гам видно будет.

Поэтому‑то я так хорошо помню момент, когда впервые увидела тебя на экране. Шарлотта лежала на диагностическом столе, Шон держал ее за руку Джанин, моя лаборантка, сняла показания, а уже потом я сама считала результат. Мы искали признаки гидроцефалии, дефекты в эндокардиальных закладках и брюшных стенках, утолщения затылочных складок, отсутствие или недоразвитость носовой кости, гидронефроз, эхогенность кишечника, укороченные плечевые или бедренные кости – любые знаки, применяемые при ультразвуковом диагностировании синдрома Дауна. Я лично проверила, чтобы вся аппаратура была новая и самая современная.

Джанин пришла ко мне в кабинет сразу после сканирования.

– Я не вижу никаких стандартных подтверждений синдрома Дауна, – сказала она. – Единственная аномалия – бедренные кости. Они в шестом процентиле.

Мы постоянно получали такие результаты: доля миллиметра для эмбриона может показаться гораздо короче, чем предусмотрено нормой, а на следующей сонограмме всё оказывалось в порядке.

– Наверно, это генетическое. Шарлотта очень хрупко сложена.

Джанин кивнула.

– Хорошо. Я просто отмечу это, чтобы потом не забыли. – Она замолчала. – Но кое‑что странное я таки заметила.

Я тут же оторвалась от своих бумаг.

– Что?

– Посмотрите на снимки мозга, когда пойдете в кабинет.

Сердце у меня замерло.

– Мозга?

– В анатомическом смысле все нормально, но снимок слишком… чистый. – Она покачала головой. – Никогда не видела ничего подобного.

Ну, значит, новая аппаратура очень хорошо работает. Я понимала, почему это заворожило Джанин, но у меня не было времени разглагольствовать о технических достижениях.

– Пойду сообщу им хорошие новости, – сказала я.

Шарлотта и так всё знала – поняла, как только увидела мое лицо.

– О, слава Богу! – только и сказала она, и Шон, склонившись, поцеловал ее. Потом она коснулась моей руки. – Ты уверена?

– Нет. Ультразвук – это тебе не точные науки. Но я скажу так: шансы родить нормального, здорового ребенка существенно возросли. – Я поглядела на экран, сохранивший твою первую фотографию. Ты сосала большой палец. – Твой ребенок, – сказала я, – само совершенство.

У нас в больнице не одобряли «рекреационный ультразвук» – проще говоря, УЗИ без медицинских показаний. Но однажды, когда Шарлотта была на двадцать седьмой неделе, она заехала за мной, чтобы отвезти в кино, а я еще была занята родами. Час спустя я застала ее в своем офисе: положив ноги на стол, она читала свежий выпуск медицинского вестника.

– Потрясающая штука, – сказала она. – «Современные методы работы с гестациозной трофобластической неоплазией». Надо будет взять с собой и читать, когда мучает бессонница.

– Прости, – сказала я. – Я не знала, что это так затянется. Женщина расширилась до семи сантиметров – и замерла как вкопанная.

– Ничего страшного, я все равно не хотела в кино. Ребенок весь день пляшет на моем мочевом пузыре.

– Балерина растет?

– Или футболист, если верить Шону.

Она внимательно посмотрела на меня, пытаясь по моему выражению лица понять пол ребенка.

Шон с Шарлоттой решили не узнавать пол заранее. Когда родители сообщали нам о своем решении, мы фиксировали его в личном деле. Мне пришлось сделать над собой колоссальное усилие, чтобы не подсмотреть во время УЗИ, иначе я могла бы проболтаться.

Было семь часов вечера, дежурная медсестра уже ушла домой, пациенты тоже.