Именно эту мысль и высказала Катя, когда они уселись на диван и, отказавшись от надоевшего кофе, взяли по бокалу «Сатрап», любимого напитка Марины. Подруга привезла с собой и вермут, и маслины, и какой-то мягкий сыр с орехами, название которого Оленин наверняка мог бы сказать сразу.

«Ну вот опять!» — поругала себя Катя, хотя именно о нем и собиралась говорить.

— Ну что, судя по твоему виду, у тебя возникли неразрешимые проблемы? Читай наш журналец, и все пройдет, — проговорила Марина, кивнув изящной головой с коротко стриженными, совершенно седыми волосами.

Она относилась к тем брюнеткам, которые седеют рано и тотально, но из своей особенности сделала стиль, отказавшись от краски. Форма головы у нее была идеальная, черты лица аристократические, но не холодные, и всему ее облику придавали неодолимый шарм раскосые, миндалевидные ярко-зеленые глаза. По-настоящему зеленые, без всяких линз. Больше ни у кого и никогда Катя не видела таких глаз. Длинные пальцы главной редакторши, одной из законодательниц столичной моды, были унизаны серебряными кольцами самых причудливых форм. Разумеется, Марина могла позволить себе и золото, и платину, но всегда отдавала предпочтение серебру. Браслет на запястье тоже был серебряный, витой и тяжелый, казавшийся слишком громоздким на ее руке. Сегодня на ней был маленький соболий жакетик, который она сбросила в прихожей, короткое серое платье, а точеные ноги обтягивали прозрачные черные колготки, легкой дымкой окутывающие почти совершенные линии лодыжек и щиколоток.

— Ничего не пройдет, — фыркнула Катя, — глупость — это навсегда.

— Тот, кто имеет силы признаться, уже на половине пути к мудрости. О! Сказала! — Марина захлопала в ладоши, приветствуя сама себя.

— Маринка, я тебе сейчас всю историю расскажу, а то ты еще не в курсе, — проговорила Катя. — Ты меня перебивать не будешь, а потом скажешь, что думаешь по этому поводу.

— Обычно, дорогая моя, — сказала подруга, бросая в рот очередную маслинку, — я о других не думаю, а думаю только о себе. Знаешь ли, это очень правильная политика. Никто не осудит меня за эгоизм, потому что я просто ставлю себя в ситуацию, о которой мне рассказывают, а потом прикидываю, что сделала бы сама. Но кто знает, подойдет ли тебе мой способ действия?

— Знаю я, какой ты циник, — кивнула Катя, налив себе для храбрости еще немного аперитива.

— Циник, — кивнула Марина. — Говорят, что нет больших циников, чем бывшие романтики, а я и романтиком никогда не была. Ну и что? За то меня и любят. Я не прикидываюсь сочувствующей и не лезу никому в душу, мне не нужна ничья подноготная — что интересного можно найти под чужими ногтями? Но если уж моя юная подруга решила передо мной раскрыться, я не могу отказаться. Я тебя слушаю. Говори.

И Катя поведала Марине все, от начала до конца, ничего не утаивая. Как она встретила Сергея, как замечательно они общались, и как восхитительно любили друг друга, и про его подарки, и вообще все.

— Что-то я не пойму, Кать, а в чем проблема? — спросила Марина, перебив-таки рассказчицу.

— А в том, что я оказалась дурой! — воскликнула Катя. — Сейчас расскажу тебе, как меня подставили!

— Да-а-а… — только и смогла сказать Марина, когда Катя закончила. — Погоди, дай дыхание перевести. Черт побери! Ну и история!

— Я же говорила, — шмыгнула носом Катя.