– Бог тебя уберег, Николай. Он тебе шанс дал, не упусти его – второго не будет.

С этими словами он пожал Коле руку и покинул комнату.

– Во как, – выразительно приподнял брови Мишаня. – Вот тебе и Самохин.

– Ты будешь, Фил? – с опаской разглядывая бутылку, спросил Романов.

– Она же дикая, не помнишь, что ли?

– А я выпью. Кажется, он ее от души нам подарил.

Мы засиделись до часа ночи. Коля рассказывал какие-то истории, не слишком вдаваясь в подробности, расспрашивал нас о событиях в общежитии.

– Ну давай, Колямба, начистоту, – сказал Мишаня после пятой выпитой Романовым рюмки, – как там?

Коля бросил на него ироничный взгляд, криво усмехнувшись.

– Там жопа, Миша. Огромная такая жопа. Кровь, говно и кишки. Вот такая там война.

– А ты думал, что там из рогаток друг по дружке пуляют? – пожал плечами Мишаня. – Войны все одинаковые, как их ни назови. Как думаешь, когда закончится?

– Не скоро. Это надолго.

Коля, крякнув, поднялся с кровати и подошел к окну. Не спрашивая разрешения, он закурил, выставив руку с сигаретой наружу.

– Не хочу ничего говорить, пацаны. Единственное, что скажу, – можно по-разному относиться ко всему этому, поддерживать, осуждать, не обращать внимания, но там прямо сейчас гибнут парни. Такие же, как и ты, Мишаня, такие же, как и ты, Фил. С обеих сторон. У кого-то дети, у кого-то родители пожилые… Там просто умирают, а их семьи остаются без мужей, отцов, сыновей. Да, банальности говорю, но именно это самое хреновое, понимаете? Нас когда накрыло, одному пацану в живот прилетело, и всё наружу… Он еще живой был, пока мы эвакуацию ждали. Знаете, что он говорил? – Коля обвел нас взглядом, но не получил ответа. – Думаете, я сейчас вам историю задвину о том, как он просил отомстить или про родину речи толкал? Нет, он ничего не говорил. Мычал только и стонал, а потом затих и умер. Вот так просто взял и умер к хренам, – он щелкнул пальцами, – И это, пацаны, вообще не похоже на фильмы про войну, которые мы смотрели. Никто там не хочет умирать за что-то, все хотят жить для чего-то.

– Да это понятно… – протянул Мишаня.

– У одного брата убили, он за него мстить приехал, другого жена бросила, он ей решил показать, что он мужик, а не тряпка, каким она его считала, третий просто «человек войны» – это те, которые не могут найти себя в мирной жизни, скучно им там. Да, были и идейные, патриоты, а были и такие, как я – которые за деньгами приехали, потому что им надоело дома за копейки горбатиться. Разные были там люди, с разными мотивами, только умирать никто за эти мотивы не хотел. Вот жить – да, а умирать – нет. Вот что самое странное, понимаете? Люди добровольно едут на войну, навстречу смерти, потому что хотят жить. Просто жить по-другому, а не как раньше.

– И все равно умирают… – вздохнул Мишаня.

– Да, умирают, – кивнул Коля, – так случается. Но умирают они с осознанием того, что хотя бы попытались что-то изменить. С пониманием того, что они здесь, потому что не могли иначе. – Он выпустил дым, прищурился и потер глаз пальцем. – А знаешь, Фил, о ком я думал, когда валялся там, на траве, нашпигованный железом?

Я мотнул головой.

– О Наташке, прикинь? – он вперился в меня испытующим колючим взглядом.

Мишаня смотрел на нас обоих, явно чувствуя напряжение, повисшее в воздухе, но не понимая истинных причин его появления.