– Чего вы, пацаны? Колямба? Фил?

– Да ничего, – отвел взгляд Николай, – просто вспомнилось…

Что он хотел сказать мне этим выпадом? Этого я так и не узнал. Мишаня, как истинный дипломат, быстро сгладил обстановку какой-то очередной историей, а я, конечно же, не стал задавать глупых уточняющих вопросов. Впрочем, мне показалось, что Коля задал свой вопрос даже не мне, а, скорее, самому себе, чтобы самому на него же и ответить. Нет, не за деньгами он туда поехал. Где-то там, лежа на обгорелой земле, истекая кровью и мучаясь от нестерпимой боли, он думал о своей жене. Для него это было важно – понять себя, снова отыскать потерянный жизненный ориентир. Его находка и стала для Коли его личной победой в его личной войне. По крайней мере, мне хотелось бы в это верить.

Коля выкурил еще одну сигарету, покосился на бутылку с настойкой, поморщился, а затем достал телефон и вызвал такси.

– Поеду. Я Наташке сказал, что ненадолго, а мы вон как засиделись, – он поднялся на ноги, опираясь на костыль. – Что я вам хочу сказать, пацаны? Не знаю, увидимся мы еще или нет, но знайте – каждому из вас я благодарен за время, которое мы прожили вместе в этом общежитии. Каждый из вас чему-то меня научил. Хочется верить, что и я был для вас не только громким соседом с орущим ребенком за стеной, – он осекся и прикрыл глаза рукой.

– Колямба, ну ты чего? – подскочил со стула Мишаня.

– Да осколок просто… Ладно, не будем долго прощаться, – он убрал руку от лица и улыбнулся той самой беззаботной и слегка глуповатой улыбкой, которая когда-то была его визитной карточкой. – Давайте, пацаны. Удачи вам.

Мы проводили его до машины, а затем вернулись в общежитие. Обратно шли с Мишаней молча, только когда поднялись на этаж, он положил руку мне на плечо и сказал:

– Он зла на тебя не держит, дядь, я вижу.

И в это мне тоже хотелось бы верить.

Время выселения неумолимо приближалось. Я подыскивал себе квартиру для временного проживания, где собирался подождать перечисления компенсации за комнату, а уже потом идти в банк для оформления кредита и покупки собственного жилья. Соседи тоже сидели на чемоданах, а Шаповалова все никак не могла добиться прихода участкового для вскрытия бабкиной комнаты – он то не брал трубку, то говорил, что сегодня занят, то и вовсе отключал телефон.

– Ну вот, снова отключен, – поджала губы Шапоклячка, зачем-то демонстрируя всем экран своего телефона.

Мы снова сидели на кухне, распивая чай и закусывая печеньем.

– Жалобу нужно на него написать в прокуратуру – тут же прибежит, – заключил вердикт Самохин.

– У меня, Андрей Андреевич, от этих жалоб, заявлений и обращений уже голова кругом идет. Больше ни одной бумажки не подпишу до самого выселения.

– Эх, а я хотел у вас автограф взять, Надежда Ивановна, – театрально расстроился Мишаня.

– Чего это вдруг?

– Так вы же наша звезда! Нет, я серьезно. Что бы мы без вас делали? Вы же на себя взвалили всю эту бумажную чепуху, с комиссиями этими возились, по кабинетам бегали. Вам, Надежда Ивановна, медаль нужно вручить «За победу над бюрократами».

– Да бросьте, – засмущалась она, – это же общее дело.

– И за все, что мы делаем, отвечаем тоже вместе, – расплылся в улыбке Мишаня, удачно вспомнив цитату из популярного когда-то сериала.

– Вот последнее дело осталось – вскрыть комнату Тамары Васильевны, а сил уже нет ни на что… Как мне этого участкового сюда вытянуть?

– Может сами, Надежда Ивановна? – подмигнул Мишаня, изобразив, как он выбивает дверь плечом.