Через неделю после событий в «Балтике» хоронили Марию.

Сердце по‑прежнему разрывалось от боли, но он решил, что должен ехать.

Амар, Пета и Джамал захотели поехать вместе с ним. Амар и Пета – на костылях, Джамал – в страшном смущении. Служба проходила в Дидсбери под Манчестером, куда переехали ее родители. Деревья стояли голые, последние скрюченные, высохшие листочки сорвал ветер, когда траурная процессия вошла во двор. Церковь была очень старой, но при этом невероятно колоритной. На окружающих ее улицах – построенные еще в тридцатые годы симпатичные ухоженные домики на две семьи. Разве можно поверить, подумал Донован, что в жизнь людей в таком, казалось бы, мирном и надежном месте способно ворваться такое жестокое убийство?

Но он хорошо знал, что уничтожить человека, разрушить его жизнь можно где угодно. От этого нет защиты.

Вчетвером они стояли и слушали поминальную службу.

Здесь были все ее коллеги. По крайней мере, те, кто потрудился приехать из Лондона. Но что‑то непохоже, что ее гибель взволновала кого‑то из них до глубины души. Да, печаль была, но скорее из чувства долга. Для кого‑то из них гибель Марии могла означать продвижение по служебной лестнице. А они все хотели руководить.

Он с трудом отогнал от себя эти мысли. Может быть, дает о себе знать его собственное горе?

Нового и. о. редактора уже назначили – им оказался тот самый заместитель, который никогда не скрывал, как сильно хочет занять место Марии. После службы он подошел к Доновану, поздоровался, выразил соболезнования, не скрывая самодовольной улыбки. От имени «Геральда» попросил с собственных позиций написать о том, что произошло.

– Свидетельство очевидца из гущи бури, так сказать, – сказал он. Если, подумал Донован, без пяти минут руководитель произносит такие пошлости, это дурной знак для будущего газеты.

Первым желанием было врезать этому хлыщу и уйти прочь. Но он почему‑то этого не сделал и, к собственному удивлению, принял предложение. Вернувшись в Нортумберленд, засел за статью, проводя над ней дни и ночи напролет, полный решимости в память о Марии рассказать всю правду. И в память о других, кто уже никогда ничего не сможет сказать.

Он взял за основу собственные воспоминания, чувства и переживания. Он писал, по нескольку раз переделывая отдельные куски, добиваясь полной ясности изложения, честности, глубины за каждым словом, и постепенно вышел далеко за рамки первоначальных набросков. Получился очерк об общечеловеческих ценностях, о природе скорби и гнева, раскаяния и мести. Работа помогла очиститься, избавиться от демонов. Вылечила душу.

Без сомнения, это было лучшее из всего, что он когда‑либо писал.

«Геральд» заплатил ему огромные деньги. Там поняли, что им досталось нечто особенное, нечто исключительное. Ему предложили контракт на книгу, права на сценарий фильма – все, что угодно, только бы он продолжал писать. Он не принял ни одного предложения. Работая над очерком, он решил, что больше никогда ничего писать не будет. Ни для «Геральда», ни для кого бы то ни было. Очерк стал прощанием и с «Геральдом», и с журналистикой.

Во время похорон Марии произошло нечто такое, что могло означать встречу с будущим.

– Смотрите, оказывается, и Шарки приехал, – сказала Пета.

Служба закончилась, они встали со скамьи и направились к выходу.

– Да пошел он… Делаем вид, что мы его не видим, – отозвался Донован.

Этого можно было и не говорить – никто из них не желал снова с ним встречаться. Но тот явно хотел с ними пообщаться. По дороге на кладбище Шарки пристроился сбоку, подчеркнуто вежливо кивнул.

На нем, как всегда, был безукоризненно сидевший темный деловой костюм в тонкую полоску.