– Служебное расследование? – переспросил Кинисайд.

– Пока только слухи. Легкая рябь на поверхности, – сказал шеф без улыбки.

– Перед бурей? Да уж, знаю, как это бывает. – Он обвел глазами кабинет. Снова посмотрел на Палмера. – Что я могу сделать?

Палмер изобразил на лице искреннее удивление. Пожал плечами.

– Это не мое дело. Я просто решил, что ты должен быть в курсе.

Внутри шевельнулся страх. Паника.

– Разве вы… не можете ничего сказать? Словечко замолвить? Положить конец слухам? То есть я хочу сказать… вас ведь это тоже зацепит.

Глаза Палмера сделались жесткими и холодными.

– Не понимаю, о чем вы говорите.

Кинисайд смотрел на него, не в силах даже слова вымолвить.

– В феодальной Японии, – сухо произнес Палмер, – опозоренные самураи закалывали себя мечом. – Он откинулся в кресле, поднял палец. – Есть над чем поразмыслить.

Кинисайд был не в состоянии размышлять. Он слышал, как громко бьется его собственное сердце, отдаваясь в ушах.

– Извините, мне нужно идти на встречу, – пробормотал он. – Значит…

На том все и закончилось.

Он держал в руках пустую кружку и не мог вспомнить, когда успел ее выпить. Снова налил пива.

Осень. Все умирает. Переход к зиме – тюрьма, на дверях которой висит огромный замок.

По стеклам лупит дождь. Поганая погода. Ничего не поделаешь – Нортумберленд.

Когда он шел от станции, то чувствовал за спиной взгляды, слышал перешептывания, понимающие кивки. Он старался себя успокоить, списывая это на подозрительность и собственные страхи, но ведь ощущение оставалось.

Кто‑то его сдал.

Но кто?

Выйдя из кабинета начальника, он мысленно до головокружения перебирал имена. Кто‑то из его команды? Не может быть. Они сами по уши в грязи. Им, как и ему, есть что терять.

Кто же тогда?

Джанин? Нет. Она полностью в его власти. Он любил эту свою власть над людьми.

Нет, эта не посмеет. К тому же она сейчас не в том состоянии.

Кто же тогда? Кто?

Он скользнул взглядом по кабинету. Этот дом – всего лишь тюрьма, куда он заточен, а семья – ухмыляющиеся сокамерники. Он вдруг захотел взять в руки что‑нибудь очень тяжелое и пройтись по дому, круша все вокруг. Разнести все вдребезги: домашний кинотеатр, DVD‑проигрыватель, систему хай‑фай. Коллекцию хрусталя, который собирает жена. Он один имеет право все это уничтожить.

И вырваться на свободу.

Его вдруг прошиб пот, воздуха не хватало. Начался настоящий приступ паники. Он заставил себя успокоиться, взял себя в руки.

Посмотрел на часы. Необходимо ускорить события.

Нечего дергаться и распускать нюни. Проявить терпение. И претворить в жизнь свой план.

Приблизить великий день.

День, который станет его спасением. Настоящим спасением.

Не здесь, в Уонсбек‑Мур, и даже не на Канарах.

Он уедет еще дальше, где никогда не бывает зимы, где круглый год лето.

16

На улице стемнело, когда возле дома остановился «сааб» с откидным верхом. Донован вышел первым – он сидел на переднем пассажирском сиденье. За ним вышел Амар, вслух проклиная спортивные машины за непродуманно крошечное пространство сзади. Пета вышла последней и закрыла машину.

Все, хватит подполья.

Они перестают скрываться.

– Эта машинка – предмет моей особой гордости, – сказала она, когда они забирали ее со стоянки.

– Не рискованно ли оставлять ее на стоянке в таком районе, как Байкер?

– Рискует тот, кто осмелится на нее покуситься, – засмеялась Пета.