– Я… в тот день, когда меня послали убираться в птичник…

Лаурелла сжала ее пальцы.

– Я тогда дразнила тебя. Прости. Иногда я забывалась и творила глупости на потеху другим девочкам. Мне не следовало смеяться над тобой, это было недостойно.

Лаурелла наморщила лоб – не от стыда, но от понимания собственной глупости. В ту секунду Дарт увидела в ней будущую женщину: с проницательным взглядом, острым умом и красотой.

– Так что ты хотела сказать? – мягко напомнила Лаурелла.

Дарт открыла было рот и приготовилась признаться во всем. Но тут раздался звон разбитого стекла, и перепуганные девочки обернулись.

У стены на задних лапах стоял Щен и обнюхивал содержимое верхней полки, а у его лап лежала разбитая репистола. Он ткнулся носом в еще один сосуд, и тот покачнулся.

– Нет! – закричала Дарт и вскочила на ноги. Призрак подхватил ее выкрик, и эхо заметалось по кладовой. Щен виновато глянул на хозяйку, прижал к голове маленькие медные уши и опустился на все четыре лапы. Дарт поспешила к нему и отогнала от полок, скрывая от Лауреллы взмахи руки за юбкой.

Лаурелла тоже подошла к полке. Девочка уставилась на осколки сосуда и разлитый гумор.

– Как?.. – Она нервно оглядела покои. – Почему он упал?

– Нам надо это убрать! – в панике воскликнула Дарт. – Если матрона Шашил узнает…

– Но мы ничего не сделали!

В голосе Лауреллы звучала детская вера в то, что мир справедлив и честен, но Дарт уже успела убедиться в обратном.

– Я не знаю, отчего репистола упала с полки. Может, землетрясение?..

– Я ничего не почувствовала.

– Возможно, оно было таким слабым, что мы не заметили, а репистолы встряхнуло.

Лаурелла закивала, она была готова на любое объяснение.

– Но вдруг нам не поверят? – Дарт подошла к ведру с мыльной водой и оставленным на полу щеткам. – Что, если никто не почувствовал содрогания почвы? Вину возложат на нас. И тогда…

Глаза Лауреллы округлились.

– Возможно, нас даже выгонят за подобный проступок.

– Нет! – Лаурелла в ужасе закрыла рот рукой. – Отец с меня шкуру сдерет…

В ее глазах стоял непритворный ужас. Семья Лауреллы с младенчества готовила ее к роли доверенной служанки и ни за что не смирится, если дочь изберет себе другое поприще. После прибытия в кастильон девочка получила лишь одно письмо от родителей, к которому прилагалась корзинка белых лилий. Дарт тоже прочитала записку. В ней чувствовалось разочарование. Лауреллу избрали хранить один из пяти меньших гуморов… В ту ночь она пролила немало слез, рыдая о провале, хотя пыталась выдать их за слезы радости.

Но Дарт ее уловка не провела, и сейчас, видя, как подругу обуревает подлинный ужас, она впервые засомневалась, что сиротство – самая худшая участь.

– Мы все уберем, – пообещала она. – Никто не узнает. Здесь же тысячи этих репистол.

Она наклонилась и начала подбирать осколки. По кладовой поплыл запах божьей воды – желтой желчи. По крайней мере, разлилась желчь, а не кровь, самый драгоценный из гуморов. Дарт кинула осколки в ведро с водой. Она выбросит их, когда будет выливать воду.

Лаурелла наполнила грудь воздухом и, набравшись энтузиазма, снова опустилась на колени и принялась оттирать пролитый гумор, то и дело макая щетку в мыльную воду.

Скоро пол снова заблестел, как будто ничего не случилось.

– Никому ни слова, – предупредила Дарт.

– Это будет наш секрет, – ответила Лаурелла.

Призрак охотно подхватил последнее слово.

Сердце Дарт наконец перестало колотиться, и она нашла глазами Щена.