|
Она представляла, как птица раскрывает клюв, но вдыхает землю, а не воздух. Когда поверхность почвы переставала колыхаться и становилось ясно, что курица задохнулась в той же земле, которая ее воскресила, девочка вытаскивала ее безвольное тельце на солнечный свет. Отрезая голову на суп, она видела, что горло внутри забито землей. Она бросала птицу в горшок с кипящей водой – с потрохами, гребешком, целиком – и отправлялась собирать коренья.
Курица была тощая, в основном хрящи, а мяса совсем немного. Но этого им хватало. Богатые железом внутренности они оставляли для прикованной к постели главы семейства. Дети обсасывали мягкие связки с ножек, обгрызали каждый коготь, выискивая мышцы, которые удерживали его. Никакая еда в годы изобилия не казалась такой вкусной. – Прости – мы погибнем без тебя, — сказала девочка потом, когда разрыхляла землю, освобождая место для крылышка. Окровавленные перья казались белыми в лунном свете. Руки дрожали, когда она закапывала его. Синяки проступили на белых ладонях, тело едва справлялось с усилием, которое требовалось, чтобы прокормить семью. – Однажды я тебя отпущу, — пообещала она. А потом земля знакомо задрожала. * * * Мир возвращался назад вместе с ощущением тошноты. Земля во рту, что-то шевелится в новообретенном столпе ее горла, словно речной паразит, ища возможность забраться глубже. Она открыла рот, глубоко засунула пальцы и давила, пока рефлексы не ожили. Никакой рвоты, только поток холодной воды извергся из нее, облив обнаженные бедра. Камушки и водоросли, небольшой выводок стрекозиных личинок, которые задергались, внезапно оказавшись на суше. Их жабры напряженно изгибались, узкие тела дрожали, пытаясь найти дорогу к воде. Некоторое время она наблюдала за ними, а потом повернулась в сторону города. Отсюда его не было видно, но он находился там. За деревьями, за извилистыми дорогами. Ожидание. Она ощутила нарастающее холодное раздражение, а потом снова посмотрела на насекомых у нее на бедре. Одно уже сдохло, скрючив трепещущие лапки. Остальные еще ползали, зародышевые крылья на их грудках дергались в бесплодной имитации полета. Если бы они были старше, если бы успели вырасти, то смогли бы превратиться в стрекоз – будь у них больше времени, смогли бы выжить. Они расправили бы свои новые крылья и улетели куда-нибудь. Но их вырвали из реки слишком рано, и их путь заканчивался здесь. Она наблюдала, как они втягивают воздух жабрами, которым нужна была только вода. «Милосердие», — подумала она, раздавив их основанием ладони. Их тельца оставили полоску слизи на ее бедре. * * * Суджин очнулась, услышав крики койотов вдалеке. Позади мерцал мутный свет, она попыталась сжаться, скрыться от него, поспешно прикрыв рукой глаза. Она ничего не помнила. Не помнила, откуда взялась боль в основании черепа. Откуда этот кислый привкус во рту, почему она в лесу, засыпанная опавшими листьями. Был сентябрь. Слишком рано для листопада. Тогда почему… И тут на нее обрушились образы: она идет по черному лесу, освещая путь фонарем. Выходит на поляну, опускается на колени и погружает ладони в землю. Там молочный зуб. Странная, эйфоричная легкость. После этого все в тумане: едва различимые очертания, наполненные ужасом глаза Марка. А потом… Она тяжело выпрямилась, осматриваясь. Первое, что она увидела, – фонарь. Лампа то затухала, то разгоралась снова, круг света то расширялся, то сжимался, как зрачок. Марк находился рядом, бледный, ему явно было нехорошо. Когда фонарь разгорелся ярче, она увидела пустой разрыв в земле – в нем не оказалось ничего, кроме лужицы грязной воды. Пахло странно. Соль, железо и что-то сладковато-гнилое, как залежавшиеся фиги. А за кругом света – только темнота. – Мираэ, – окликнула она, ее голос звучал хрипло. Она позвала еще раз, и имя сестры прорезало идеальную тишину поляны. |
