* * *

Когда Суджин добралась до дома, стало уже темно и начал моросить дождь. Она быстро шла по лесу, держа над головой фонарь, освещавший путь. Нужно было закопать хвост, прежде чем дождь превратит землю в грязь.

Суджин не пришлось идти далеко. Ее дом, как и большинство других в Джейд-Акр, стоял обособленно, среди леса. Кроме двух коттеджей, которые ее семья сдавала летом в аренду, вокруг не было ничего, деревья терялись в тумане.

Дойдя до поляны, Суджин опустилась на колени, запустила пальцы в землю, просеяла ее между ладонями. В счастливые годы мама часто приводила ее и Мираэ сюда, чтобы убедить жизнь вернуться. Может, поэтому почва здесь всегда была такой рыхлой: земля так и не улеглась, потому что от нее требовали слишком много.

Достав из кармана лопатку, Суджин принялась за дело. Земля поддалась легко. Достаточно и неглубокой ямки, но она должна быть широкой настолько, чтобы хватило места для того, что вырастет. Закончив копать, она положила хвост в ямку и прикрыла землей, не утрамбовывая, а затем снова погрузила руки в землю, так, что ее ладони обхватили хвост. Оставалось только ждать.

Сначала ничего не происходило. В темноте стрекотали насекомые. Сверху за ней наблюдала сова. Ее белая голова мелькнула между листьями, когда что-то ее спугнуло. Сова исчезла, промелькнув вихрем перьев, и на поляну опустилась тишина, словно накрыв ее плащом. Глубокая, непроницаемая, из-за которой вечер вдруг показался пугающим, будто исчез барьер, отделявший Суджин от другого мира.

Поначалу она ощутила слабое электрическое покалывание в кончиках пальцев. Оно быстро поднялось по рукам, словно течение. Воздух вокруг показался густым, будто сотня невидимых глаз обратилась на нее из темноты. Волосы на затылке встали дыбом. По краям поля зрения пробежали золотые искры, окрашивая мир неровной сепией. А затем все началось.

До нее донеслись шепотки. Так Мираэ всегда называла их. Приглушенные голоса, которые она не узнавала, но не сомневалась – подобно мушке, которая интуитивно осознает свою ужасно короткую жизнь, – это были ее предки. Суджин слышала их: женщин, которые жили раньше нее, которые участвовали в том же ритуале костей, почвы и нежелания отпустить то, что умерло. Она наклонилась, коснувшись лбом земли, прислушалась, пережидая первую волну тошноты. Иногда из смешения голосов пробивался один, словно радиосигнал, услышанный поверх помех; он был достаточно четким, чтобы Суджин могла различить отдельные слова, прежде чем он уступал место другому.

Она услышала округлую речь ребенка, чей язык еще не закостенел вокруг согласных. В другой раз пожилую женщину, язык которой сковал тяжелый камень инсульта. «Когда мы потеряли урожай, мы… А потом мама сказала… Когда я свернула ей шею, она не сопротивлялась. Мы ели, и ели, и ели…»

Для нее все это ничего не значило. Но тогда, сквозь приглушенные воспоминания прошлых поколений, она узнала знакомый голос.

«Дочери мои, — произнес мамин голос по-корейски, с такой интонацией, будто вот-вот рассмеется, – сосредоточьтесь».

Суджин потеряла концентрацию. Она хотела взять след этого воспоминания и идти по нему. Как собака. Она все еще помнила. Лето, полжизни назад. Изобилие белых цветов на кустах томата, сгибающихся под тяжестью шмелей. Совиные погадки на свежевскопанной почве. Она ощутила, как ускользает контроль. Хвост Милкис гниет в земле. «Сосредоточьтесь. Вот, дочери мои. Смотрите».

Суджин снова направила все внимание на свои руки, и голоса тут же отступили, как и положено призракам. Она была одна в лесу и не могла справиться. Ее тяжелое дыхание расплывалось в ночи облачками тумана.

– Проклятье, – выдохнула она. Суджин сморгнула слезы, хвост лежал у ее пальцев, холодный и гибкий, как дохлый червь, смытый дождем. Она вспомнила, сколько раз пробовала и терпела неудачу. Змеи, которых она доставала из земли извивающимися и алыми, потому что у нее не получилось регенерировать чешую.