– А ты не против? – спросила она наконец и рассмеялась. – Извини! Глупо это спрашивать. Разве ты сможешь сказать «нет»? Честно говоря, меня любой ответ устроит, клянусь.

Возможно, Хью был не настолько пьян, как казалось, или отличался большей проницательностью, но, как бы то ни было, он покачал головой.

– Ничего, ничего. Мне полезен свежий воздух. Вообще-то мне не мешало бы протрезветь. – Он взял Ханну за руку. – Пошли, голубушка. «Долина в две мили – редут недалече…» Ту-ту, ту-ту!

Хью изобразил сигнал охотничьего рожка, отчего вороны, сидевшие на деревьях вокруг двора, с недовольным карканьем взвились в воздух.

Ханна рассмеялась, и они шагнули в ночь, держась за руки.

После

«Произошла ошибка».

Слова Эмили все еще звучат в ушах Ханны. Она бросает на стол банкноту в десять фунтов и, ничего не видя перед собой, почти вслепую пробирается к выходу из кафе. На улице прислоняется спиной к стене, ощущая капли дождя на лице. Дыхание частое и тяжелое.

«Произошла ошибка».

Эмили тщательно подобрала слова, смягчила смысл, использовав безличную форму. Потому что ошибку совершила не полиция, не судмедэксперты, не судья, не жюри присяжных и не кто-то еще, причастный к приговору Джона Невилла за убийство Эйприл. Ошибку совершил всего один человек – Ханна.

Именно ее показания отправили Джона Невилла в тюремный ад.

Это она рассказала сначала полиции, а потом суду о его поведении. Это ее подпись стояла под направленной администрации колледжа Пелэм жалобой на домогательства, которую попросту замяли, позднее лицемерно извинившись за халатное отношение перед Ханной и семьей Эйприл.

Одна Ханна видела в тот вечер, как Джон Невилл, наклонив голову, выходил в темноте из подъезда номер 7.

Ошибка не просто «произошла» – ее совершила Ханна. Это она отправила в тюрьму невиновного человека.

Ей внезапно изменяют силы. Она больше не в состоянии выдерживать давящие воспоминания, выносить взгляды любопытствующих людей в толпе. Ханна закрывает лицо руками и подавляет рвущийся из самого нутра крик.

До нее доходит, что она издает странные звуки – что-то вроде стонущих всхлипов. К ее плечу с озабоченным видом прикасается какая-то женщина:

– Что с вами, дорогуша? Это из-за ребенка?

– Нет, – выдавливает Ханна. Ответ получается протяжным, как стон. – Нет, со мной все в порядке. Оставьте меня в покое.

– Может, вам нужна помощь? – участливо предлагает женщина.

Ханне мучительно трудно переносить ее внимание, ведь она не может поделиться своими мыслями ни с кем.

– Нет, прошу, оставьте меня, – давясь словами, произносит она. – У меня все хорошо!

Ханна отталкивает женщину и, спотыкаясь, бежит под дождем.

Где там хорошо! Ей очень и очень плохо.

Но не потому, что ее шокировали слова Эмили.

Эмили лишь высказала вслух то, что внутренний голос нашептывал Ханне десять лет без перерыва каждый день и каждую ночь.

Неужели это правда? Неужели она ошиблась?

До

К концу осеннего триместра, длившегося всего полтора месяца, Ханна с большим трудом вспоминала, какой была до поступления в Пелэм. Лабиринты коридоров и галереи из золотистого песчаника стали для нее таким же привычными, как школьные классы в Додсуорте, а здания Оксфорда, покрытые действующей на нервы зеленоватой патиной, воспринимались почти как родные. Она привыкла называть экзамены податями, Темзу – Исидой, а студентов, изучающих классическую литературу, – корифеями.