Празднество продолжилось, когда наши счастливые ласкары, без сомнения, с нетерпением ожидавшие увольнения на берег, подали обед. Профессор Квелч был экспертом по части всего египетского. Действительно, древний мир казался ему ближе, чем современность, и не составляло труда заметить, что он относился к проблемам перевода иероглифов с большим энтузиазмом, чем к эфемерным похождениям героев и героинь из мира кино. А романтика, как я подозревал, в его представлении сводилась к загадке анкха странного цвета, который держало одно из второстепенных египетских божеств. Изъяснялся профессор довольно путано. Тем не менее Малкольм Квелч казался тем самым человеком, который мог провести нас сквозь тени далекого прошлого и мимо подворотен и соблазнов нашего непосредственного настоящего. Разумеется, поскольку берег манил всех нас, в съемочной группе начались разговоры о разных искушениях. Малкольм Квелч добился одобрения нашей команды и продемонстрировал способность к решению практических вопросов, порекомендовав salon des poules, который, по его уверениям, был безопасен и предоставлял все возможные услуги. Только Эсме не проявила к новому знакомому никакого интереса; она почти сразу спустилась в каюту, чтобы, по ее словам, собрать вещи. Симэн тоже рано удалился из-за стола: он заявил, что должен побыть в одиночестве и как следует обдумать новые идеи. Его отсутствие никого не огорчило. Когда он удалился, атмосфера за столом стала значительно непринужденнее. Подстрекаемый миссис Корнелиус, доброжелательный профессор потчевал нас каирскими сплетнями, касавшимися людей, о которых мы никогда не слышали; речь в основном шла о мужеложстве и супружеских изменах, иногда для разнообразия с элементами кровосмешения. Я заскучал. Извинившись, я сказал, что должен вернуться в каюту и проверить багаж, тщательно упакованный после таможенного досмотра. Таможенник заинтересовался моими грузинскими пистолетами, но я удовлетворил его любопытство, объяснив, что они предназначены для съемок фильма. Постучав в смежную дверь, я громко позвал Эсме, чтобы она не напугалась. Потом я услышал, как что-то упало. Я попытался открыть дверь, но она была заперта. Я спросил, не ушиблась ли Эсме, и через мгновение она ответила, что ее чемодан свалился на кровать. Она начала что-то бормотать, как будто сильно смутилась. Я предложил помощь, но она громко сказала, что справится сама. Эсме была сообразительной малышкой — и неважно, что думала по этому поводу миссис Корнелиус. Успокоившись, я прогулялся по палубе и увидел капитана Квелча — он курил трубку, беседуя со старшим сотрудником иммиграционной службы, рыжеволосым мужчиной по имени Престань, который вернул мне паспорт, отметив, что счастлив познакомиться с таким одаренным человеком. (В паспорте было указано, что моя профессия — инженер, но в анкете, конечно, перечислялись мои теперешние обязанности.) Печати и виза придали паспорту солидный и законный вид, которого ему ранее недоставало. Я получил официальное одобрение правительства его величества. В те дни, конечно, такое одобрение означало и полную безопасность. Британская империя взяла на себя ответственность за свои доминионы и протектораты, поддерживая закон и порядок повсюду и для всех. Вот почему империя вызывала восхищение целого мира. Я всегда свысока относился к людям, которые вытаскивают на свет божий несколько сомнительных случаев и начинают обвинять британцев и доказывать, что они не лучше французов, скажем, или голландцев управляли империей. Я не согласен с ними. Пока англичане управляли по образцу Рима, они знали только успех и повсюду царила справедливость. Им приходилось проявлять строгость и в Египте, и в Индии, и в отдельных районах Африки, поскольку местные жители признавали только сильную руку. Туземцы совсем не понимали смысла структур, которые были предназначены для их защиты. Я часто удивлялся подобным представлениям о национализме и о свободе.