Однако же внукам Святослава оставался Чернигов. И если Давыдовичи первое время как будто наследовали лояльность своего отца, то Всеволод Ольгович оказался достойным сыном своего. Именно этот князь первым взорвал установленный Мономахом к концу правления общерусский внутренний мир.

В 1127 году Всеволод Ольгович внезапно ворвался в Чернигов, захватил в плен своего дядю Ярослава, перебил его дружинников и разграбил их добро. Мстислав, возмущенный таким беззаконием, совершившимся без его ведома, выступил к Чернигову с братом Ярополком Переяславским. Своего сына Изяслава великий князь посадил в Курске. Всеволод отпустил дядю на его прежний стол в Муром, а сам обратился за помощью к степным свойственникам. К рубежам Руси пришла семитысячная половецкая рать под предводительством тестя «Гориславича» хана Осолука и его союзника или родича Таша. Однако гонцы, отправленные ими к Всеволоду, были перехвачены Мономашичами, и половцы ушли восвояси. Мстислав наставительно сообщил Всеволоду: «Вот привел ты половцев — и ничего не вышло». Однако тот не сдавался и вслед за силой пустил в ход дипломатию. У зятя Мстислава было немало союзников при дворе тестя. Всеволод подкупал и умолял о помощи киевских бояр и даже духовных лиц. Мнение последних оказалось решающим. Когда Ярослав явился к Мстиславу, заклиная его прежним крестоцелованием оказать помощь в возвращении Чернигова, против этого выступил приближенный к Мономаху и его сыну игумен Андреевского монастыря Григорий. «На мне будет грех, сотвори мир», — заявил он великому князю. Даже митрополит убеждал Мстислава, что междоусобица есть больший грех, чем измена Ярославу, и князь нехотя согласился. Всеволод остался в Чернигове, а Ярослав «пошел опять в Муром». Здесь он и умер в 1129 году.

Всеволод замирился в конце 1127 года, и сразу же Мстислав призвал прощенного зятя под свои знамена. Планируемый великим князем поход на полоцких князей, которых Мстислав хотел подчинить окончательно, мог стать для него не менее веским аргументом в пользу признания свершившегося факта, чем «мольбы» духовенства и бояр. Теперь Чернигов превращался в надежную опору для новой войны. Всеволод с братьями беспрекословно выступил по велению тестя на город Борисов. После этого никаких смут он не затевал — до смерти Великого.

Но когда в 1132 году Мстислав умер, высвободились дремавшие взаимная неприязнь, амбиции и претензии. Казалось бы, ничто не предвещало трех десятков лет братоубийственного кровопролития. Ярополк Владимирович наследовал власть от брата по закону, был лишь немногим менее прославлен и, во всяком случае, закален во многих боях, имел опыт властвования… Только он не был ни Мономахом, ни Мстиславом. Тех удельные князья тоже испытывали на прочность — и оставались успокоены результатом. Сохранявшие земли понимали, что лучше повиноваться.

Вскоре стало понятно: Ярополку можно не повиноваться. Слабину он дал уже в первый год, когда Полоцк безнаказанно освободился от киевской власти, а члены доселе дружной семьи Мономашичей сцепились за Переяславль. Этим и воспользовались Ольговичи, чтобы заявить свои права — пока еще не на Киев, но на роль защитников справедливости и собственных владений от разгорающейся смуты.

В 1134 году Ярополк решил закрепить Переяславль за своим братом Юрием при условии, что тот передаст ему большую часть своих северных владений с Ростовом и Суздалем. Юрий видел себя наследником великого князя и потому рьяно боролся за переяславский стол. В итоге оказались обделены племянники Ярополка Всеволод и Изяслав Мстиславичи, которых он поочередно пытался посадить в Переяславле вопреки своим братьям. К тому же другой брат Ярополка, Вячеслав, уступив Переяславль Юрию, выгнал Изяслава из прежнего собственного княжения в Турове. Мстиславичи, как мы помним, были свойственниками Ольговичей и Давидовичей. Теперь эти браки, заключенные Мстиславом Великим ради прочности своей власти, сработали против Мономашичей.