Тут его раненая напарница очнулась, охнула и неожиданно осмысленно уставилась на Песцова.

    – Шприц… – прохрипела она. – В рюкзаке… И в шею… два раза…

    – Что? – не сразу понял тот. – Какой шприц?

    – Зелёный… В кармане, – кашлянула она, дёрнулась от боли, сплюнула кровью. – С коричневым не перепутай… Давай…

    В кармане рюкзака было три предмета, отдалённо напоминающие пневматические шприцы. Что-то типа детских водяных пистолетов. Красный, коричневый и зелёный.

    – В шею… два раза, – повторила женщина, всхлипнула, подождала, пока Песцов возьмёт нужный пистолет. – В сонную. А-а-а…

    Это было, видимо, очень больно. Крик, стон, спазм, хруст эмали, кровь струйкой из прокушенной губы… Но, как выяснилось, это было ещё не всё. Нужно было ещё выстрелить из красного пистолета точно в рану. Три раза.

    – Но сначала, – Надежда Константиновна трудно сглотнула, – забери коробку из сейфа. Только смотри не открывай. Хотя… ты никак…

    – Ладно, ладно, сейчас… – Песцов поднялся с коленей, придвинулся к сейфу.

    Действительно, там на полочке лежала коробка. На вид – самая обычная, величиной примерно с кирпич. За что же тут платят миллион, убивают без зазрения совести и подставляют грудь отравленному металлу? Песцов ощутил укол любопытства, но отложил его на потом. Забрал коробку из сейфа, сунул в рюкзачок и выстрелил в упор три раза в живую плоть. Снова – боль, мука, жуткий скрип зубов и полнейший аут… может, даже к лучшему. Незачем ей было чувствовать, как её обвязывают верёвкой под мышками, вытаскивают, словно куклу, на земную поверхность и бегом несут на руках к машине.

    «Оц-тоц-перевертоц, бабушка здорова, оц-тоц-перевертоц, кушает компот… – Песцов устроил лжеКрупскую на заднем сиденье, включил мотор. – Оцтоц-перевертоц, и мечтает снова, оц-тоц-перевертоц, пережить…» Загерметизировал рану клеёнкой и лейкопластырем и, не включая ходовых огней, поехал из Агалатова прочь. Вырулив на тряское, будь оно неладно, шоссе, зажёг фары, достал мобильник и позвонил:

    – Шалом алейхем, Хайм. Это я. Да, смотрел, да, время позднее. Да, поц, да кишен мирен тохес. В общем, у меня колотый, с пневмотораксом… Что? Открытым. Ранен чем-то металлическим и отравленным. Да, без сознания. Нет, минут пятнадцать назад… Что? Как? Ну? Ладно, еду.

    Это был его старинный знакомый, Хайм Соломонович Брук, по прозвищу Хайм Песня. Откуда прозвище? От шуточной песни: «…умер бедный Хайм, никем не замечаем, а жена рожает каждый год…» По мелочи в этих строках было несколько приврано, ибо почтенный доктор умирать не собирался и был весьма известен в определённых кругах, но в главном песня говорила сущую правду, детей у него хватало. Да и вообще семья была большая и дружная: старший брат Шлёма давал наркоз, младший, Абрам, был по хозчасти, тетя Хая и сестра Сара ассистировали при операциях. Был у доктора Брука еще и средний брат, Аарон, но тот пошёл своим путём – давал оккультную защиту всем истинно нуждающимся. Причём настолько успешно и на таком высоком уровне, что клиенты его никогда не попадались… В общем, Кашпировский с Чумаком лопнули бы от зависти. А свела Песцова с Бруком жизнь, вернее, некоторые её реалии.