«Пуп надорвёшь, дура старая…» – мысленно пожалел её Песцов, вслух же ничего не сказал, покладисто кивнул – дескать, всё понял, мэм, отчаливаю, мэм. Снял шлем, поправил арбалет и двинулся к воротам, и перспектива гололедицы на обратном пути опять стала делаться для него актуальной.

    Однако судьбе было угодно, чтобы до машины Песцов не дошёл. Ему послышался некий звук за спиной. То ли короткий вскрик, то ли сдавленный стон… то ли вообще показалось…

    Имей он привычку хоть что-нибудь пропускать мимо ушей, он бы давным-давно пересел из цинкового гроба прямо на облачко.

    Он и сейчас не стал списывать якобы услышанное на глюки, а для чего-то подмигнул луне, повернулся и пошёл назад, к бывшему санаторию. Излишней бдительности, как известно, не бывает. И на старуху, опять-таки, случается проруха… На территории всё было по-прежнему – мертвецки спокойно. Ни шума, ни крика, ни резкого движения. Всё те же заржавленные качели, незапертый – дверь настежь, – уже необитаемый блок, топор, лом, лопата… и основательно сдвинутая со штатного места собачья конура.

    – Эй, – подошёл Песцов поближе к зияющему отверстию, – Надежда свет-Константиновна, ау? Мадам Крупская, вы как там?

    Не дождавшись из глубины никакого ответа, надел шлем, включил лампочку и, уже не мешкая, полез внутрь. Спускаться пришлось по скобам, вмурованным в бетон, правда, спуск оказался недолгим. Насчитав всего пару десятков скоб, Песцов разжал руки, приземлился и оглядел весьма безрадостную картину. Надежда Константиновна лежала на полу и судорожно хватала губами воздух.

    Она очень нехорошо дрожала всем телом, изо рта тёмной струйкой текла кровь, из-под рук, прижатых к груди, тоже сочилась влага, липкая, пенящаяся, только почему-то не красная, а иссиня-чёрная. Дополнял картину сейф. Маленький, устроенный в стене, из полуоткрытого нутра торчало хитрое, явно телескопическое жало.

    И на острие его пенилась, застывая, багрово-чёрная масса…

    – Опаньки. – Песцов подошёл поближе, прищурился на лезвие, понюхал, поцокал языком, вздохнул. – Вот это да.

    Старуха полезла в сейф, не подумала о ловушке и напоролась на остриё. Как пить дать, отравленное. Со всеми последствиями, как втекающими, так и вытекающими. И с весьма запланированным исходом.

    Если на здравую голову, то дальнейших вариантов могло быть два. Первый: повернуться и уйти. Второй: опять же уйти, вколов на прощание иголку «блаженной смерти», чтобы не мучилась. Но это на здравую голову, Песцов же в тот момент действовал, а не думал и о здравомыслии отнюдь не печалился. Он кинулся к старухе, вколол обезболивающее, похлопал по щеке:

    – Держись, милая, держись, мы тебя сейчас в стационар…

    Расстегнув на ней куртёнку, он мигом располосовал свитер, стрельнул во все стороны пуговицами блузки, глянул – ну да, пневмоторакс, хвала Аллаху, открытый, из раны свободно льёт кровь, наполненная пузырьками воздуха и чёрная, как пить дать, от действия каких-то компонентов яда… Эка невидаль, на войне как на войне, закроем сейчас, чтобы лёгкие вконец не опали…

    …И только тут Песцов присмотрелся как следует к телу, из которого текла ядовитая кровь.

    И увидел, что это тело, принадлежавшее мнимой старухе, было молодым и одуряюще прекрасным.

    «Такую бы фигуру да настоящей Крупской, – посетила его идиотская и совершенно неуместная мысль, – может, и не было бы в семнадцатом году никакой революции. Пестовал бы Ильич свою законную-ненаглядную, нарожал бы полный дом деток, а не писал бы всякие разные тезисы и лихо бы не грассировал с башни броневика…»

    Тут его раненая напарница очнулась, охнула и неожиданно осмысленно уставилась на Песцова.