Это так сексуально, что мне хочется вернуться в кровать.

— Хорошо. — Киваю.

— Классная задница. — Теперь открыты оба глаза.

— Спасибо. — Оглядываю комнату в поисках своих боксеров.

— Дашь потрогать? — И смеется, закутываясь в одеяло.

К черту трусы. Я возвращаюсь в постель. Целую ее заспанную. Глажу теплую кожу прохладными ладонями и наслаждаюсь тем, как на ней рождаются тысячи мурашек. Мы занимаемся любовью медленно, без единого звука. Никуда не торопясь.

Зарываюсь в ее волосы, вбираю в себя ее дрожь. Мы дышим в унисон. Я вдыхаю ее всю с невероятным счастьем. Нас накрывает треском электричества и горячими волнами. Мы умираем, налетая друг на друга, касаемся, тремся руками, ногами, плечами, притягиваемся точно магниты и снова оживаем. Раскачиваемся, крутимся, подлетаем в воздух и снова приземляемся на грешную землю. Ненасытно, жадно, больно. Мы пожираем друг друга. Таем. Не слышим ничего вокруг. Переживаем землетрясение.

А потом долго валяемся на мятых простынях, обнявшись и переплетя наши ноги и руки.

— Нужно оставить все дела поверенному и уехать отсюда. — Говорит Элли, рисуя пальцем завитушки на моем животе.

Эти движения меня возбуждают. Снова.

— Так и сделаем. — Отвечаю.

— Мы выросли из этой дружбы, из этого дома и этого города. Нас здесь больше ничего не держит.

— Прощаемся без сожалений, — улыбаюсь я.

Элли встает, убирает волосы в хвост, надевает короткий красный сарафан. Ее грациозными движениями можно любоваться бесконечно, что я и делаю, ленясь подниматься с постели.

— Я — страшный сон твоей матери. — Смеется она, выглядывая в окно.

— Для нее любая девушка потенциальная соперница. Просто она очень зациклена на мне.

Элли приветственно машет кому-то. Значит, матушка уже на своем посту — у окна.

— Главное, не стать такой же наседкой с собственными детьми. — Цедит она сквозь зубы, натужно улыбаясь моей маме.

Спешит отойти от окна. Ее передергивает.

— Хорошо, что ты так спокойно на все это реагируешь.

— Мне просто насрать. Ее ведь не исправишь. У всех свои тараканы. — Она пожимает плечами. — Позавтракаем, мистер Салливан?

Одаривает меня многозначительным взглядом.

— Я бы предпочел не покидать постели в свой медовый месяц. — Вижу, как ползут вверх ее брови, и смеюсь: — Но если вы настаиваете, миссис Салливан, то завтрак тоже сойдет.

Мы идем на кухню, готовим, затем едим вместе. Элли приносит с чердака и из кабинета отца старые вещи и документы, мы долго раскладываем их, сортируем. Пересматриваем старые фотографии, вспоминаем, какими юными и забавными были. Корчим друг другу рожи, выпучиваем глаза, смеемся, толкаемся. А потом жена случайно находит письмо, вложенное в записную книжку, в котором ее отец винится в том, что проник ночью в палату к Бобби и сделал ему смертельную инъекцию. Он просит в нем прощения и напоминает о том, что каждый поступок имеет свои последствия, и его болезнь тому доказательство — она как кара за совершенное им возмездие.

И мы застываем в ошеломлении, а потом торопливо сжигаем пожелтевший клочок бумаги. И плачем. Элли ревет, а я, дрожа от нахлынувших воспоминаний, обнимаю и пытаюсь ее успокоить. Сидя на полу в гостиной среди разбросанных кругом бумаг, мы снова и снова переживаем все произошедшее. Она — снова беззащитная девчонка с поруганной честью, а я мальчишка, винящий себя в том, что не смог ее защитить.

Клянусь, я почти ощущаю едкий запах его крови на своих руках. Чувствую, как давит кусок железа, продетый сквозь пальцы, слышу, как ломаются кости черепа Бобби, как они противно хрустят под костяшками моих пальцев.