Но теперь что‑то произошло. Кузнецов в недоумении смотрел на Гурова.

– Дело в том, Борис, что произошла своего рода смена курса, на уровне правления. Ко мне это не имеет никакого отношения, как ты понимаешь. Я ведь всего лишь мальчик на побегушках. Это высоко надо мной, в стратосфере.

– Какая смена курса, Антон? О чём ты говоришь?

Гуров беспокойно поёрзал, проклиная директора, переложившего на него это дело.

– Ты, вероятно, знаешь, Борис, что, как и все крупные организации, мы очень много задолжали банкам. Когда надо на кого‑то нажать, они имеют массу возможностей. Они правят. Обычно они нас не трогают. Прибыли большие. Но сейчас… они… перекрывают кислород…

Кузнецов ужаснулся.

– Черт, Антон, сожалею! Это, должно быть, ужасно для тебя.

– Не только для меня, Борис.

– Но ведь если станция разорится, вылетит в трубу…

– Да, но, видишь ли, кажется, они заявили не совсем так. Станция выживет, но за определённую плату.

– Какую плату?

– Вот послушай, друг, я не имею к этому никакого отношения. Будь моя воля, я бы показывал Игоря Комарова двадцать четыре часа в сутки, но…

– Что «но»? Выкладывай.

– Ладно. Станция больше не будет транслировать митинги и речи господина Комарова. Таков приказ.

Кузнецов, покраснев от гнева, вскочил на ноги.

– Ты совсем тронулся?! Мы покупаем это время, не забывай! Мы платим! Это коммерческая станция. Вы не можете отказываться от денег.

– Очевидно, можем.

– Но это время было оплачено вперёд!

– По‑видимому, эти деньги возвратят.

– Я пойду к твоим соседям. Вы не единственный коммерческий канал в этом городе. Я всегда хорошо к тебе относился, Антон, но больше не буду.

– Борис, их хозяева – те же банки.

Кузнецов снова сел. У него дрожали колени.

– Что, чёрт побери, происходит?

– Всё, что я могу сказать, Борис, – это то, что на кого‑то нажали. Я тут понимаю не больше, чем ты. Но вчера правление вынесло такое решение: или мы прекращаем показывать господина Комарова следующие тридцать дней, или банки отказывают нам.

Кузнецов смотрел на него.

– Вы теряете массу экранного времени. Что вы собираетесь показывать взамен? Казачьи пляски?

– Нет, и это очень странно. Канал собирается сделать программу репортажей с проповедями этого священника.

– Какого священника?

– Ты знаешь, проповедника‑"возрожденца". Всё время призывает людей обратиться к Богу.

– Бог и царь, – тихо произнёс Кузнецов.

– Вот‑вот.

– Отец Григорий.

– Тот самый. Я сам этого не понимаю, но…

– Ты с ума сошёл! У него и двух рублей не найдётся!

– В том‑то и дело. Деньги, кажется, уже заплачены. Так что мы показываем его в новостях и ещё вводим в «особые события». Он занимает массу времени в сетке передач. Хочешь посмотреть?

– Нет, ни к чему мне смотреть на эту чёртову сетку.

С этими словами Кузнецов выбежал из кабинета. Как он предстанет перед лицом своего идола с такими вестями? Но подозрение, таившееся в его душе последние три недели, превратилось в твёрдое убеждение. Как переглядывались Комаров с Гришиным, когда он принёс известие о печатных машинах, а затем о генерале Николаеве… Они знали что‑то, чего не знал он.