– Мальчик прав, – сказала она, – очень уж вы любопытный.

– Кто вам говорил обо мне, Людовик?

Она покачала головой, не скрывая своего презрения:

– Нет, мой мальчик. Мой сын.

В мозгу у Юго складывались все возможные варианты родственных связей, и он с гораздо большим изумлением, чем ему хотелось бы, произнес:

– А. С.? А. С. – ваш сын?

Она снова кивнула.

– Простите, – добавил Юго, – не уловил сходства, я очень плохой физиономист…

Теперь он пытался понять, меняет ли это обстоятельство его прежние выводы обо всем, что произошло до сих пор, и не без горечи понял, что это ничего не меняет. Юго всегда знал, что А. С. родом отсюда, и только теперь обнаружил, что и мать его тоже из местных. Она никогда не бывала на людях, как и А. С., который был социально активен не более, чем Симона. Юго представил себе, как по вечерам они сидят вдвоем в квартире, смотрят телевизор, перед каждым стоит тарелка дымящегося супа. Мать и сын нигде не бывают, не в силах расстаться друг с другом.

Это «Психо»…[40]

Вот только по характеру А. С. совсем не похож на Нормана Бейтса. Он суров, но относительно приятен в общении. И довольно обаятельный и спортивный. Юго не представлял его психопатом, который издевается над своей мамочкой и обнимает ее по ночам, прежде чем уснуть. Нет, вовсе нет. И во что же я теперь играю? Ищу преступника, который не совершал преступлений? Ибо такова реальность. Надо признать, что за все время его пребывания в этих стенах не произошло практически ничего конкретного.

Симона протянула ему чек. Она определенно была не из разговорчивых. Юго отказался от своих попыток и обнаружил, что накупил пять больших, плотно набитых пакетов и две упаковки бутылок с молоком и колой «Зеро». Одну часть продуктов он решил отнести на кухню за столовой и сложить в выделенный ему шкаф. Затем вернулся в магазин за двумя оставшимися пакетами, к которым, ничтоже сумняшеся, присовокупил упаковку колы. Это предназначалось для его квартиры.

Пока он шел по коридорам корпуса В к лестнице, ведущей на верхние этажи, ручки пластиковых пакетов впились ему в ладони до крови, плечи горели, а спину начало ломить. Он остановился, чтобы передохнуть. Впереди еще два этажа, а затем лабиринт коридоров. Какой идиот! Зачем ему понадобилось тащить все сразу, вместо того чтобы забирать постепенно в течение нескольких дней. Конечно, можно и сейчас оставить здесь часть своей ноши и вернуться за ней позже, но Юго было лень ходить взад и вперед по коридорам.

Два лифта, казалось, дразнили его, их кнопка вызова напоминала рот, высвистывающий песенку: «Я здесь, я молчу, но, вообще-то, я свободен». Лили четко разъяснила ему, что летом лифтами никто не пользуется – слишком рискованно. Но разве так уж велик риск, если подняться на нем всего один раз? И если он сломается в тот самый единственный раз, когда Юго решит им воспользоваться, то с таким же успехом можно сыграть в лотерею – значит наступил период невероятного везения.

Не играй с огнем…

В принципе, он не видит в этом особой угрозы. Вот если бы он собирался кататься на лифте каждый день, утром и вечером, по дороге из дому и домой, – тогда, вполне вероятно, мог бы сработать закон подлости. Но надо быть самым большим неудачником на свете, чтобы сунуться в кабину всего один раз и тут же застрять.

В любом случае Юго понимал, что не сумеет добраться до верхней площадки лестницы, не изранив в конце концов пальцы этими проклятыми ручками.

Он нажал на кнопку. Она засветилась золотистым светом. Идеальный круг – мерцание, похожее на нимб. Внутренний голос подсказывал ему, что еще не поздно. Еще можно передумать. Не заходить в лифт. Если он войдет, двери за ним захлопнутся, словно он добровольно проник в ад.