Вечером был грандиозный фейерверк, которого я еще в этом мире, да и в прошлом, не видел. Казалось, все горит, стреляет, воспламеняется. До того, уже в первых сумерках, воздушный шар поднял в небо полотнище с гербом Российской империи. И этот герб светился. Фосфор, или какие люминесцентные краски использовали, я не знаю, но выглядело масштабно, величественно. Явно без Ломоносова не обошлось. Впрочем, с него было бы достаточно и оды.

Все же подхалим Михаил Васильевич. Я у него в стихах и бог олимпиец и ревностный православный, отец Отечества, заступник веры, сокрушитель любой преграды. И как умудрился так вплести античное язычество в православие? Гений! Чего уж там.

На утро всем было объявлено, что я отправляюсь на моление с Троицкую Лавру. На самом же деле, посетив ненадолго Троицу, я отправился дальше, на юг. Предстояла большая дорога, которую, я надеюсь, нельзя будет назвать долгой. Я ехал в Константинополь, чтобы оттуда отправится в Кенигсберг. Была надежда, что к тому времени прусский город уже начнет принимать присягу на подданство Российской империи.

*………*………*

Окрестности Кенигсберга

22 июня 1752 года

Петр Александрович Румянцев, назначенный вместо Петра Семеновича Салтыкова, командующим русской армией, чувствовал себя неловко. Мало того, что он и по чину младше генерал-фельдмаршала, так еще Румянцев привел с собой столько войск и орудий, что любой, даже бездарный военачальник, не смог бы проиграть сражение генералу-фельдмаршалу Иоганну фон Левальду.

Пруссаки имели только тридцать пять тысяч пехоты и пять тысяч кавалерии. Но эти цифры становятся уничижительными только лишь в сравнении с тем, сколько войск имели русские: семьдесят пять тысяч пехоты, семь тысяч регулярной кавалерии, семнадцать тысяч иррегулярной конницы. При том, что под началом Румянцева было более четырех сотен орудий, тогда как неприятель имел вряд ли более восьми десятков пушек.

«Это бесчестно!» — думал Румянцев, но делал свое дело и руководил войсками.

20 июня 1752 года началось сражение, которое может войти в учебники по истории, как «битва за Кенигсберг», если не случится иного боя в окрестностях города. Бой начали именно пруссаки. Видимо, Левальд посчитал, что единственный его шанс — это не дать пришедшим русским войскам укрепиться на своих позициях и атаковать решительно и неожиданно.

Сражение началось с того, что прусский генерал увидел перемещение румянцевской артиллерии и задумал ударить по своим противникам в момент, когда русские артиллеристы будут наиболее уязвимы.

Румянцев рассчитывал вывести пушки на расстояние, которое помогло бы правому флангу русских войск успешнее развить наступление. Под плотным обстрелом ста пятидесяти орудий пруссаки не должны были и носа показать без угрозы его лишиться. Левальд определил направления перемещений русских пушек и открыл огонь в тот момент, когда румянцевские орудия находились в низине, но до них уже долетали прусские ядра. После генерал Фридриха приказал подтянуть ближе уже свои пушки и под прикрытием кирасир, ударить картечью, расчищая путь для прусской конницы.

Разгром был фееричным! Треть всей обслуги полегла рядом со своими орудиями.