Пусть повального бегства не произошло, прусским генералам удавалось выставлять заслоны, которые притормаживали русскую лавину, сбивали динамику атаки, но о победе, или же системном отступлении, речи уже не шло. А, когда, Румянцеву удалось все же вклинить свои войска в прусский центр, армия Фридриха оказалась разделена на три части, вокруг которых сжимались полукольца из русских солдат.

— Калмыки! — прокричал командир кирасирского полка, который ожидал решения своего короля.

— Я останусь, мой король, и постараюсь организовать заслон! — сказал Шверин.

— Я не могу оставить своих солдат! — еще сопротивлялся неизбежности Фридрих, но уже более вяло.

— Вжих! — просвистела пуля, снося королевскую треуголку куда-то в сторону.

Король не стал выискивать этот, в будущем, музейный экспонат, а направил своего коня прочь.

— Да! Пора уходить! Полковник, обеспечьте безопасность своему королю, — быстро принял решение Фридрих, как только явственно ощутил, что смерть близко, и мало кто будет смотреть на мундир, чтобы оставить в живых его, гениального монарха.

Если эти русские варвары режут головы прямо в бою, потом их закидывают ближе к позициям прусских солдат, то разве они станут разбираться, кто такой король?

— Алла! Алла! — раздалось уже совсем близко, когда Фридрих уже развернул своего коня в направлении Берлина.

Потом, после не менее десяти часов бегства, когда королю дали уже четвертую лошадь, Фридрих позволил себе эмоции. Он рыдал! Истово взывал к Богу, и тут же просил и греческую богиню Фортуну, чтобы, неважно, какие силы, но совершили чудо. Фридриху пока было нечего противопоставить Румянцеву, если тот решит прямо сейчас выступать на Берлин или, не заходя в город, двинуться к дворцу Сан-Суси в Потсдаме.

* * *

Кенигсберг

17 июля 1752 года

Всеобщее ликование на фоне тел убитых людей, лошадей, ручьев крови, оторванных конечностей, стонов раненных — это очень странная эмоция, сложная. Только человек, ее переживший, сможет понять, как это радоваться, когда вокруг смерть и боль. Слезы проступали на лице, предательски, не спрашивая желания хозяина тела. И я плакал, видя, как это делают иные суровые мужики. Вот так, наверное, и становятся адреналиновыми наркоманами. Такую сильную эмоцию можно всю жизнь жаждать испытывать вновь и вновь.

— Я поздравляю Вас, генерал-фельдмаршал Румянцев-Закавказский! — старался я говорить громко и четко, но не получалось, голос подрагивал.

— Спаси Бог, Ваше Императорское Величество! Вечно предан, готов служить! — сказал Румянцев и плюхнулся на правое колено, склоняя голову.

— Хороший девиз может быть для родового герба: «Вечно предан, готов служить!» — я осмотрел всех офицеров, что находились на смотровой площадке. — Всех, господа, поздравляю. Жду списки отличившихся с представлением к наградам!

«А еще очень жду сведений о потерях», — подумал я, но решил не омрачать всеобщее ликование. Хотя, как еще можно омрачить, если поле сражение и так похоже на то, как я воображаю себе чистилище.

Оставив Румянцева разбираться с последствиями сражения, организацией отлова разбежавшихся пруссаков, я отправился в Кенигсберг.

Какое же было удивление, когда я увидел, что, казалось бы, немецкий город, ликовал, празднуя русскую победу.