— Ваше Высокопревосходительство, я был в Курляндии, когда случилось внезапное нападение прусской кавалерии. Мою роту буквально сходу смели прусские гусары, а меня прикладом ударили так, что очнулся я уже связанный и в плену. После, нас принудили сменить подданство и дать присягу королю Пруссии. Я видел, как принуждают, избивают, мучают и даже расстреливают русских солдат и офицеров, которые отказываются присягать прусакам. Я так же хотел принять смерть, но не придать своего Императора и Отечество, но рядом оказался казачий хорунжий Матвей Ладный, а с ним еще два оставшихся в живых казака, выученных в пластунской императорской школе, — докладывал прапорщик Василий Иванович Самсонов.

— И, что же мог сказать казак такого, что вы, русский офицер, решили забыть о чести и вступить в войско нашего врага? — Салтыков жестко, в какой-то мере, ненавидящим взглядом посмотрел на стоящего перед ним человека.

Самсонов не стушевался. После стольких перипетий, через которые он прошел за последние шесть дней, прапорщик разучился бояться и превратился в фаталиста, не страшащегося ни порицаний, ни смерти.

— А сказал мне казак то, Ваше Высокопревосходительство, что в итоге позволяет мне сейчас быть честным русским офицером и перед Богом, перед императором и перед Отечеством. Хорунжий смог шепнуть мне, чтобы я не артачился, а принимал добровольно присягу, и даже прилюдно клял Россию и своего императора. Казак сказал, что обязательно найдет еще возможность умереть с большей пользой для своего Отечества, забрав с собой на тот свет немало прусаков. Я уже встречался ранее в Крыму с казаками-пластунами и знал, что они способны воевать порой чудесным образом, — говорил поручик, обильно потея и начиная пошатываться.

— Допустим, так оно и было. Отчего же вы прибыли не только с казаками и с еще двумя офицерами, но привели и подполковника Отто Цедлица? Он саксонец или все-таки прусак? — спросил генерал-фельдмаршал.

— Подполковник Цедлиц еще ранее под Прно присягнул Фридриху и получил временный чин ротмистра. Он и командовал ротой, в которую определили и меня, и Матвея. Отто и услышал, как между собой переговаривают прусские офицеры. Суть того разговора была в том, что пруссаки обсуждали русского императора, который пообещал за голову генерал-майора Зейдлица целых сто тысяч рублей. Тогда ротмистр нашел где-то хмельное вино и пришел ко мне, рядовому, выпить за здоровье нашего императора Петра Федоровича. Там и сговорились. Ну, а основное сделал Матвей Ладов со товарищи, — продолжал Самсонов, уже еле держась на ногах.

— Вам плохо? — наконец, Салтыков заметил ухудшающееся самочувствие русского офицера.

Прапорщик уже ничего не ответил, а просто рухнул на каменный пол помещения, выбранного генерал-фельдмаршалом под свой кабинет.

Уже, когда медикусы пользовали героического прапорщика, оказавшегося раненым в левое плечо и уже горящего Антоновым огнем, Салтыков продолжил собственное расследование дела.

Генерал-фельдмаршал понимал — то, что произошло, не только, и не столько, сумасшедшая удача и лихость побега русских офицеров, казаков и саксонца, но, прежде всего, это важный политический момент. После того, как прусаки обнаружат обезглавленного генерал-майора, обоюдная злоба и ненависть достигнет такого уровня, что русские и прусаки будут резать друг друга без оглядки, возможно, с использованием наиболее извращенных форм.