Фостий решил, что Сиагрий специально не называет своего сообщника по имени, и это доказывало, что его похититель умнее, чем кажется на первый взгляд. Если Фостию удастся сбежать… но хочет ли он бежать? Изумившись, Фостий покачал головой — он сам не знал, чего хочет.

Он действительно этого не знал… пока похожий на грабителя тип не вышел из дома с буханкой черного хлеба, куском желтого сыра и кувшином из тех, в которые обычно разливали дешевое вино. При виде подобного изобилия рот Фостия наполнился слюной, а желудок высказал свои желания громким бурчанием.

Наследник престола накинулся на еду с жадностью умирающего от голода бродяги. Вино согрело ему желудок и ударило в голову.

Вскоре он почти почувствовал себя человеком — впервые с тех пор, как его опоила Оливрия… но лишь почти.

— У вас есть тряпка или губка и вода? Я хотел бы вымыться. Может, найдется и чистая одежда?

Тощий тип взглянул на Сиагрия, а тот, несмотря на всю свою спесь, вопросительно посмотрел на Оливрию. Та кивнула.

— Ты примерно моего роста и сложения, — сказал тощий Фостию. Можешь надеть мою старую тунику, я ее сейчас принесу. А кувшин с водой и губка на колышке есть в нужнике.

Фостий дождался, пока ему принесли грубую тунику из некрашенного домотканого полотна, и направился в нужник.

Туника, что была на нем, стоила в десятки раз больше той, в которую он переоделся, но столь неравнозначный обмен он совершил с великой радостью.

Вымывшись, он вышел во двор и осмотрел себя. Фостий не принадлежал к числу тех молодых франтов, что по праздникам слонялись по улицам столицы, по-павлиньи демонстрируя себя и свои наряды. И даже если бы у него появилось такое желание — как в какой-то степени оно проявлялось у Катаколона, — Крисп не позволили бы ему его воплотить. Родившись на ферме, Крисп до сих пор сохранял презрительное отношение бедняка к пышной одежде, которая ему не по карману. Тем не менее Фостий был уверен, что за всю свою жизнь не носил одежды проще.

— Видите! — воскликнул тощий, показывая на Фостия. — Сняли с парня вышитую тунику, и он стал похож на любого из нас. Ведь говорил Фанасий, благослови его Фос: избавьтесь от разделяющего людей богатства, и все мы станем одинаковы. Так мы и поступим — избавим от богатства всех. И владыка благой и премудрый нас за это возлюбит.

— Есть и другой способ сделать всех одинаковыми — позволить всем стать богатыми, — заметил Сиагрий, завистливо поглядывая на загаженную тунику, от которой Фостий с такой радостью избавился. — Если эту тряпку хорошенько выстирать, то ее можно толкнуть на рынке за приличные деньги.

— Нет, — твердо заявила Оливрия. — Если ты пойдешь ее продавать, то это будет то же самое, что кричать «Я здесь!» шпионам Криспа. Ливаний велел нам уничтожить все, что у Фостия было с собой, когда мы его похитили, и мы выполним его приказ.

— Ладно, ладно, — кисло пробормотал Сиагрий. — Только все равно жалко…

Тощий сразу встрепенулся:

— Не те у тебя мысли, не те. Фанасий что говорил: наша цель в уничтожении богатств, а не в равенстве, ибо Фос больше всех любит тех, кто ради истины божьей расстается со всем, что у него есть.

— Об этом мне никто не говорил, — ответил Сиагрий. — Если все мы станем равными — богатыми или бедными, — то перестанем завидовать друг другу, а если зависть не есть грех, то что же тогда, а?

Уперев руки в бока, он торжествующе взглянул на тощего.

— Тогда вот что я тебе скажу… — горячо начал тот, готовый, подобно любому видессианину, броситься в бой на защиту своих убеждений.