— А это еще что за дыра? — спросил Фостий и сразу пожалел о своем тоне, ясно подразумевавшем, что городишко недостоин того, чтобы в нем жили. Именно так он и считал — да как мог человек захотеть прожить всю свою жизнь в какой-то паршивой долине? И как мог после этого утверждать, что прожил ее достойно?

Впрочем, глупо выкладывать похитителям подобные мысли.

Сиагрий и Оливрия переглянулись.

— Он все равно узнает, — сказала Оливрия. Сиагрий неохотно кивнул, и тогда Оливрия ответила Фостию:

— Этот город называется Эчмиадзин.

На мгновение Фостию почудилось, будто девушка чихнула, потом до него дошло.

— Похоже, это васпураканское слово.

— Правильно, — подтвердила Оливрия. — Мы тут совсем рядом с границей, и немало принцев называют его своим родным городом. Но главное то, что именно в Эчмиадзине начал проповедовать святой Фанасий, поэтому для его последователей он стал главным городом.

Если Эчмиадзин считался столицей фанасиотов, то Фостий мог только радоваться, что его не привезли в какую-нибудь отдаленную деревушку. В столице он выболтал бы эту мысль, не задумываясь, а друзья и приятели Фостия — иногда он с трудом мог отличить одних от других — наверняка бы расхохотались. При нынешних же обстоятельствах молчание вновь показалось Фостию самым разумным поведением.

Жители Эчмиадзина неторопливо шагали по своим делам, не обращая внимания на появившегося среди них инкогнито младшего Автократора. Оливрия оказалась права — многие из прохожих выглядели как васпуракане: от своих видесских соседей они отличались более широкими плечами и мощным торсом. Старенький священник-васпураканин, облаченный в темно-синюю рясу иного покроя, чем у клириков-ортодоксов, ковылял по немощеной улице, опираясь на посох.

Судя по внешности часовых у ворот форта, они сделали все возможное, чтобы отличаться от халогаев в позолоченных кольчугах, но при этом иметь право называться солдатами.

Вооружены они были каждый по-своему и стояли, прислонясь к стенам или опираясь на копья, как угодно, но только не прямо.

Но Фостию был хорошо знаком такой по-волчьи оценивающий взгляд — так всматривались халогаи в любого, кто приближался к дворцу.

Однако едва узнав Сиагрия и Оливрию, часовые оживились, запрыгали, завопили и принялись хлопать друг друга по спинам.

— Клянусь благим богом, вы сцапали-таки этого мелкого педика! — заорал один из них, тыкая пальцем в Фостия. Так… судя по всему, его репутация упала еще ниже.

— Прошу вас, друзья, сообщите моему отцу, что он здесь, — попросила Оливрия. Сорвавшись с ее губ, как, впрочем, и с губ Дигена, фанасиотское обращение показалось Фостию свежим и искренним.

Грубые мужики заторопились выполнить ее просьбу. Сиагрий натянул вожжи и спрыгнул с козел.

— Вытяни наружу ноги, — сказал он Фостию. — Отсюда тебе не убежать. — И, словно прочитав мысли пленника, добавил:

— Если ты собрался ударить меня в лицо, мальчик, то знай: я тебя не просто изобью. Я тебя так истопчу, что ты целый год не сможешь дышать без боли. Ты мне веришь?

Фостий поверил — столь же искренне, как верил во владыку благого и премудрого, и в немалой степени из-за того, что вид у Сиагрия был такой, словно ему очень хотелось выполнить свою угрозу. Поэтому наследник престола сидел спокойно, пока Сиагрий разрезал ему веревку на лодыжках. Возможно, они с Сиагрием и разделяли фанасиотскую веру, но это никогда не сделает их друзьями.

Когда Фостий был ортодоксом, у него появлялись враги-ортодоксы, и он не видел причин, почему один фанасиот не может презирать другого как человека, пусть даже вера у них одинаковая.

Часовые к тому времени уже возвращались к воротам беспорядочной группой, один даже отстал на несколько шагов.