— Хорошо, маркграф, — Крылов склонился ко мне, азартно сжав пальцы в замок. — Представим, что я принял ваше предложение и занял свой пост. Делаю то, что должно. Нахожу правду. Как вы поступите в следующих ситуациях? Первая: в Угрюме поймали вора. Выясняется, что это сын вашего лучшего офицера. Ваши действия?

— Суд. Если вина доказана — наказание по закону. Офицеру выражу соболезнования. Если потребуется, приму его отставку. Но закон един для всех. Как я ему людей в подчинение доверю, если он сына от наказания «отмазывает»?

— Второй вопрос: местный купец предлагает вам долю от прибыли за то, чтобы стража игнорировала его торговлю краденым. Его подельники разбойничают на дороги, останавливая караваны, а он продаёт подобное «добро».

— Арест купца. Расследование всей цепочки. Конфискация товара в пользу казны Угрюма, — я с улыбкой остановил его, продолжая. — Помимо нарушения закона тут еще и прямой ущерб казне, ведь его подельники губят торговлю.

— Третий: влиятельный дворянин из столицы требует отпустить его сына, задержанного за пьяный дебош.

— Сын отсидит положенное. Дворянину вежливо объясню, что в Угрюме действуют законы Угрюма.

— А если тот угрожает связями в правительстве?

— Если начнёт угрожать — вышлю за пределы острога с запретом на въезд. Мы, уважаемый Григорий Мартынович, Гон пережили. Неужто думаете, меня испугают какие-то вельможные брехуны?

Про отряд польских наёмников и термобарический снаряд от Демидова я промолчал. И так ясно, что согнуть меня угрозами не получится.

Крылов выдержал долгую паузу, разглядывая меня.

— Красивые ответы. Правильные. А теперь вопрос без подвохов: нарушали ли вы сами закон ради своих целей?

Вот и главный вопрос. Очевидно больной для Крылова.

Я помолчал, обдумывая ответ.

— Разумеется.

Крылов в изумлении вскинул брови.

— Вот так просто?

— Как-то мне пришлось похитить важного государственного чиновника, — улыбнулся я, — просто для того, чтобы заплатить налоги. Иначе я бы оказался в тюрьме. Мне приходилось убивать людей, чтобы освободить их пленников. Хотя закон не давал мне на это полномочий. Я незаконно торгую продукцией своей Марки и плачу откаты, потому что иначе меня и моих людей просто уничтожат, ради доступа к имеющимся у нас богатствам.

Крылов внимательно изучал моё лицо.

— Знаете, большинство на вашем месте начали бы оправдываться. Мол, все так делают, никто от этого не страдает и так далее. А вы просто признаёте — да, нарушаю закон.

— Какой смысл врать? Вы же чувствуете ложь. И потом — если хочу, чтобы вы возглавили правоохранительные органы, должны знать правду. В том числе неприглядную.

— И вы ожидаете, что я, борец с коррупцией, соглашусь работать на человека, который сам даёт взятки?

— Я надеюсь, что вы поможете мне построить Угрюм, где взятки будут не нужны. Где честный торговец сможет продать товар без откатов. Где закон будет один для всех — включая меня. И когда мы построим такой Угрюм, я первый прекращу платить треклятым мздоимцам.

— Складно излагаете, но вот загвоздка — когда доходит до дела, многие меняют свои принципы. Я тоже когда-то верил, что буду непреклонным. А потом… потом появились дети. Жена заболела. Лечение стоило дорого. И когда мне первый раз предложили взятку, я долго боролся с собой.

— Но не взяли.

— Не взял, — кивнул он, — и жена умерла. Может, на те деньги я смог бы найти лучшего целителя… Дети выросли и уехали — не простили, что я выбрал принципы, а не мать. Вот и сижу тут один, праведный и никому на хрен не нужный, — резко закончил он.

Вот оно — его личная трагедия.