— Я бы… я бы взял эти проклятые деньги. И ненавидел бы себя до конца дней.

Собеседник тяжело опустился в кресло, словно признание высосало из него все силы. Я молчал, давая ему время. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старых часов на стене.

— Вот видите, — тихо сказал я. — Вы бы сделали выбор в пользу жизни. Как делаю я каждый день. Разница в том, что у вас этот выбор отняли, а у меня он ещё есть.

Крылов поднял на меня усталый взгляд.

— Не совершайте ошибку, — продолжил я. — Не отказывайтесь от шанса построить справедливую систему из-за страха, что она не будет идеальной. Идеальных систем не бывает. Бывают только люди, которые каждый день выбирают делать правильные вещи. Или неправильные. Я выбираю платить откаты сегодня, чтобы завтра их не существовало вовсе. А вы выбираете чистоту принципов — и оставляете мир таким же грязным.

Долгое молчание.

Григорий Мартынович протянул:

— Вы жестокий человек, Платонов.

— Я честный человек. Не так ли?

Собеседник долго молчал, пристально изучая моё лицо на предмет скрытых мотивов. Наконец, он протянул руку:

— Я прошу у вас год. Если за это время мы сработаемся — останусь. Если увижу, что вы такой же, как все — уйду без объяснений. Согласны?

Я пожал его руку:

— Согласен. Когда сможете приступить?

— Дайте неделю на сборы. Дом продавать не буду — вдруг ваш эксперимент провалится, — в голосе Крылова появились нотки чёрного юмора. — И ещё. Я привык работать по-своему. Никакого панибратства со стражниками, никаких поблажек местным «уважаемым людям». Порядок будет жёсткий.

— Именно этого я и жду. Единственное условие — справедливость. Жёсткость должна быть одинаковой для всех.

— Иначе и не умею, — Григорий Мартынович чуть улыбнулся впервые за всю встречу. — Что ж, маркграф, похоже, мы друг друга поняли. Ждите в Угрюме через неделю.

Выходя из поместья, я размышлял о встрече. Этот человек оказался именно таким, как описывал Родион — принципиальным до жёсткости, недоверчивым, но честным. Жестоко раненый системой, но не сломленный. Именно такой человек нужен был Угрюму.

Уверен, он увидит, что наш небольшой острог станет тем местом, где честные люди смогут жить по совести, а не по понятиям. Где принципы не будут стоить жизни близких. Где закон защищает слабых, а не сильных.

Глава 8

Артём Стремянников в третий раз взглянул на массивные напольные часы у входа в «Серебряную подкову». Их мерное тиканье отдавалось у него в висках, словно отсчитывая секунды до встречи, ради которой он примчался в Сергиев Посад из своего уютного кабинета в Московском бастионе.

«Нервничаю», — с удивлением отметил про себя финансист.

Заведение для беседы он выбирал с особой тщательностью. Сначала хотел заказать пафосный кабинет в ресторане «Над облаками». Все путеводители по городу взахлёб нахваливали это место.

Но потом представил прямолинейного Платонова среди золочёных канделябров и бархатных портьер, и чуть не рассмеялся вслух. Нет, маркграф из тех, кто предпочитает дело помпезности.

«Серебряная подкова» оказалась идеальным компромиссом. Приглушённый свет создавал атмосферу конфиденциальности, негромкая музыка не мешала разговору, а широкие промежутки между столами гарантировали приватность.

Да и здешнюю кухню его дядя, опытный юрист Пётр Павлович Стемянников очень хвалил. А дядя плохого не посоветует. Вот и сделка с Платоновым произошла по его рекомендации.

Стремянников вспомнил их первую встречу. Тогда молодой маркграф сидел напротив него — прямая спина, холодный расчёт в глазах, ни тени сомнения в голосе.