Фильченко козырнул и вышел. Его шаги гулко отдавались в коридоре.

Чаадаев повернулся к окну. За стеклом — темнота, редкие огоньки фонарей на плацу.

— «Общество Призрения Погорельцев и Беженцев», — произнёс он тихо, почти про себя. — Благородное название. Благородные цели. А под ними — гниль и гнусь…

Он обернулся. Его лицо было спокойным, но Тёмка увидел в глазах директора то, что видел когда-то в глазах самого Сердцееда перед тем, как тот ломал Петьке пальцы. Только это была другая ярость — холодная, контролируемая, направленная.

— Ты правильно сделал, что пришёл, кадет Генадьев. — Чаадаев положил руку ему на плечо. — Когда князь будет здесь, мы поговорим подробно.

* * *

Я открыл первую страницу и замер.

Почерк был аккуратным, мелким — почерк человека, привыкшего экономить бумагу. Чернила местами расплылись от сырости, но слова читались достаточно чётко. На титульном листе значилось: «Хроника деяний Его Светлости князя Бранимира Святославовича Чернышёва, государя Гаврилова Посада и земель прилегающих. Составлено верным летописцем Мироном Тихомировичом в 1719 году».

Я перелистнул страницу.

Первые записи выцвели почти полностью. Летописец описывал молодого князя, только принявшего бразды правления после смерти отца. Бранимир Чернышёв был младшим из трёх братьев, но единственным выжившим — старшие погибли в пограничных стычках с Бездушными. Он принял разорённое княжество с долгами, опустошённой казной и деморализованной дружиной.

«Князь молвил мне в тот вечер, — писал Мирон Тихомирович, — что более не желает видеть, как его люди гибнут от нехватки оружия и защиты. Что намерен превратить Гаврилов Посад в процветающую твердыню, о которую разобьётся любая волна тварей. Что будет скупать древние артефакты по всему Содружеству, нанимать лучших магов для их изучения. Не ради личной славы, а ради безопасности подданных».

Я читал дальше, и странное чувство разрасталось в груди. Летописец описывал, как Чернышёв реформировал налоговую систему, направляя излишки на закупку Реликтов. Как лично объезжал соседние княжества, выискивая редкие артефакты. Как приглашал учёных магов, обещая им золото и защиту в обмен на знания.

«Его Светлость полагает, — гласила запись трёхсотлетней давности, — что сила княжества измеряется не числом солдат, но качеством их снаряжения и крепостью стен. Что один воин с добрым клинком из Сумеречной стали стоит десятка с обычным железом. Что артефакты древних — не безделушки для украшения тронного зала, но оружие, способное переломить ход любой битвы».

Я опустил тетрадь на колени.

Это были мои мысли. Почти слово в слово — те же рассуждения, которыми я руководствовался, строя Угрюм. Та же логика, те же приоритеты. Князь Чернышёв смотрел на мир так же, как смотрел я сам, — глазами правителя, понимающего, что в войне с Бездушными важны не красивые слова о доблести, а холодный расчёт, ресурсы, логистика и подготовка.

Свет от догоревшего костра едва позволял читать. Я подозвал Федота, и тот принёс масляную лампу. Тени заплясали по стенам лагеря армии, вставшей на ночёвку. Воздвигнутые геомантами стены давали укрытие и защищали от холодного ветра.

Дальнейшие записи становились всё более тревожными. Чернышёв собрал внушительную коллекцию артефактов и Реликтов — и начал экспериментировать с ними. Летописец не понимал сути этих опытов, но добросовестно фиксировал внешние признаки.

«Князь не спит уже третью ночь, — писал Мирон Тихомирович. — Глаза его горят лихорадочным огнём. Он говорит, что близок к великому открытию, что его исследования изменят само понимание природы Бездушных.