— Лиса! — Мальчик сорвался с места раньше, чем отец успел его удержать, и бросился к сестре, врезавшись в её колени с такой силой, что геомантка покачнулась. — Лиса приехала!

Василиса опустилась на корточки, не заботясь о подоле дорожного платья на мокрых камнях, и обняла брата. Мирон вцепился в неё, уткнувшись лицом в её плечо, и что-то быстро зашептал — я разобрал только «скучал» и «камешки».

— Смотри, что я тебе привёз. — Василиса достала из кармана небольшой кусок малахита с характерными зелёными разводами. — Помнишь, ты хотел такой?

Мирон схватил камень обеими руками, разглядывая его с восторгом коллекционера, нашедшего редкий экземпляр. Потом снова обнял сестру, прижимая подарок к груди.

Я смотрел на эту сцену и думал о другом. Мирон — шесть лет, открытая улыбка, абсолютное доверие к миру. Он не знал, что его мать отравила первую жену князя. Не знал, что сестра убила эту самую мать. Для него Елена просто «уехала лечиться далеко-далеко» — красивая ложь, которую взрослые сочинили, чтобы защитить детскую душу.

Однако Строгановы знали правду. Или догадывались. И рано или поздно кто-то из них решит, что шестилетний мальчик — удобный инструмент давления. Шепнуть ему на ухо пару слов, подбросить «случайно» услышанный разговор, дождаться, пока он подрастёт и начнёт задавать вопросы… Дети верят тем, кто к ним добр. А доброту можно разыграть.

Чертовски несправедливо. Мальчишка, который радуется красивым камешкам и скучает по сестре, само того не зная, уже стал фигурой на политической доске. Не по своей воле, не по своему выбору — просто потому, что родился в семье, где власть и кровь переплетены так тесно, что одно невозможно отделить от другого.

В моей прошлой жизни я видел, как дети становились заложниками, разменными монетами, орудиями мести. Видел, как их невинность использовали для самых грязных целей. И каждый раз это вызывало во мне холодную ярость — ту, что не кричит, а действует.

Голицын, похоже, понимал это не хуже меня. Потому и держал сына при себе, потому и окружил его охраной, которую я заметил краем глаза — трое неприметных мужчин в ливреях слуг, но с выправкой боевых магов.

— Дочь, — Голицын шагнул навстречу, и я заметил, как дрогнули его обычно непроницаемые черты, — с возвращением. Рад тебя видеть!

Василиса замерла на мгновение, словно не веря, что отец действительно, настолько эмоционален. Потом шагнула вперёд и позволила ему обнять себя — коротко, сдержанно, но искренне.

— Прохор Игнатьевич, — Голицын повернулся ко мне, и тепло в его глазах сменилось расчётливым уважением. — Рад видеть вас в Московском Бастионе.

— Взаимно, Дмитрий Валерьянович, — я пожал протянутую руку, крепко, но без показной силы.

Позже, когда слуги проводили нас в отведённые апартаменты внутри Большого Кремлёвского дворца. Голицын попросил меня и Василису задержаться для приватного разговора в его кабинете.

Князь налил себе коньяк из хрустального графина, предложил мне — я отказался, не люблю пить на переговорах — и повернулся к дочери, которая устроилась в кресле у камина.

— Рад, что ты вернулась, — произнёс он, и в его голосе прозвучала непривычная мягкость. — Дом без тебя… пустоват.

Василиса чуть склонила голову, принимая слова отца. Я заметил, что она чувствовал себя не в своей тарелке, явно не привыкла к такому тону от человека, который годами относился к ней как к политическому активу.

Голицын отхлебнул коньяк и посмотрел на меня.

— Благодарю за то, что всё это время держали её подальше от… неприятностей.